Роберт Л. Джефферсон
Во время изгнания евреев из центральной России в Польшу в Смоленске, очень важном городе, жил виноторговец Пётр Липский. Он был евреем и родился в Смоленске, где его отец и дед торговали венгерскими винами. Многие годы труда и необычайной бережливости дали Липскому капитал, и он сделался практически самым влиятельным купцом в губернском центре.
Когда вышел указ о том, что евреи должны были уйти, разумеется, многие были очень огорчены. Тогда примерно 30 процентов населения этого города составляли иудеи. Пётр был первым из тех, кто встретился с генерал-губернатором и попробовал изменить решение относительно себя. Его попытки не попасть под ужасный указ, пришедший из Санкт-Петербурга, однако, были напрасными, и, что хуже того, губернатор Смоленска был антисемитом до мозга костей. Он не только выполнил волю императора относительно евреев, но пошёл ещё дальше. Должность губернатора была такой, что давала ему неограниченную власть в Смоленской губернии. Изгнание евреев стало истязанием: генерал-губернатор набрасывался на каждого еврея на подведомственной ему территории с кулаками и железными каблуками.
Несчастные евреи бежали из губернии. Многие, слишком бедные, чтобы пользоваться преимуществами уже существовавших тогда железных дорог, были вынуждены пройти множество тяжёлых дорог через пустые окрестности внешней Польши, подвергаясь нападениям и издевательствам со стороны русского населения. Многие из евреев падали мёртвыми у обочин дорог, потому что жители деревень, через которые они проходили, отказывали им в самом необходимом для жизни, даже когда евреи предлагали деньги взамен.
В Смоленске было несколько успешных евреев, в основном торговцев, чьи дела были ещё хуже. Им дали определённый срок, в течение которого они должны были избавиться от своего имущества. Время, однако, было также ограничено, и противодействие им было таким большим, что многие из них по истечении отведённого срока оставались без денег, а их лавки конфисковывали. Одним из таких евреев был Пётр Липский. Нажитое, накопленное тремя поколениями Липских, погибло на его глазах. Однажды утром сержант полиции вручил ему паспорт и бумаги. В них было написано, что Липский должен был покинуть пределы Смоленска в течение двадцати четырёх часов, либо его выведут оттуда под штыком.
Еврейский торговец-разносчик. Польша, 17 в.
У Липского была жена и несколько детей. Он был относительно молодым человеком, определённо не старше 35 лет, красивым, храбрым и по-еврейски проницательным и хитрым. Последние двадцать четыре часа он провёл, старательно собирая пожитки. На деньги, которые смог получить, он купил у одних кредиторов повозку и трёх лошадей и в качестве последней попытки пошёл к генерал-губернатору. Каким-то образом ему удалось попасть на аудиенцию к местному полумонарху. Липский бросился в ноги и начал целовать башмаки любимца царя. Но генерал-губернатор ударил его по лицу. Липский умолял дать ему ещё немного времени, чтобы оправиться от потери своей торговли, но губернатор его не слушал. Сатрап снова ударил Липского и брезгливо оттолкнул. Солдаты бросали еврея из рук в руки вниз по лестнице, пока не выкинули из дома губернатора на улицу. Липский грохнулся в грязь, а какой-то пьянчуга в лохмотьях подошёл и дал несчастному пинка.
В ту же ночь Пётр Липский покинул город Смоленск. Его жена, дети, а также дюжина ящиков венгерского вина были в повозке. Долгой ночью лошади едва ехали, потому что их груз был слишком тяжёлым, а на рассвете они проезжали небольшую деревню, жители которой закидали их камнями. Позже днём Липские приехали в другую деревню, люди которой были очень обеспокоены и взволнованы, потому что это была еврейская деревня, и жители её убегали. Однако тут Липский смог получить немного еды и воды для людей и животных.
Нет необходимости подробно рассказывать о мучениях этой несчастной семьи, пока она ехала сотни вёрст, отделяющих Смоленск от Польши. Их так обижали русские мужики, что ради самообороны евреи были вынуждены ехать по ночам. В каждой деревне им отказывались дать хлеба и воды, и Пётр был вынужден красть, чтобы его жена и дети не умерли от голода.
Наконец пограничная зона России и Польши была достигнута, и в первом городке Пётр вручил свои бумаги начальнику, получив в ответ инструкции императорской власти. Согласно этим инструкциям, он должен был ехать в местечко Ковно в районе Киева, и там имел право делать то, что считал нужным.
Когда Пётр Липский и его семья прибыли в Ковно, маленький город буквально был оккупирован евреями. Польского населения было очень мало. На одного поляка приходилось целых десять иудеев. Несколько дней некогда зажиточный виноторговец из Смоленска был вынужден спать в голом поле на окраине. Но, обладая умом купца, изгнанник использовал все возможности. Липский, сберёгший с десяток ящиков венгерского вина, продал их по хорошим ценам местным жителям. Живя на очень маленькую часть заработка — не более десяти копеек в день — Липский смог вскоре купить за несколько рублей небольшой деревянный дом на окраине города. С этого дня он начал свою тяжёлую борьбу с несчастьями и гонениями. Мы увидим, что из этого получилось.
Будучи бедным, он жил лучше, чем сотни его единоверцев в Ковно. Он мог то тут, то там одолжить несколько рублей под хороший процент, что давало определённый доход, который он хорошо распределял. Месяцы и даже годы прошли, когда из такого скромного начала Пётр Липский сумел приобрести определённый вес в городе. Он снова стал торговать вином, и с тех пор, как Ковно стал важным центром, христианское население значительно увеличилось, большей частью за счёт чиновников, необходимых администрации, или правительственных функционеров. Когда Липский покупал больше земли или строил небольшую корчму или заезжий двор, сразу начиналось разбирательство со стороны головы, что очень волновало еврея. Вскоре рядом с городом был построен госпиталь, потому что Ковно стал учебной частью для нескольких полков солдат. Доктор лазарета обычно посылал в лавку Липского за бутылками вина, но последний не получал оплаты, потому что бутылки брались якобы для государственных нужд. Также часто русские, пропахшие водкой, заходили в лавку Липского и, прося бутылку, бросали несколько копеек вместо рублей и угрожали, когда Липский осмеливался протестовать. Они приводили его к начальнику, и Липского наказывали за безрассудную смелость.
Так продолжалась долгая и тяжёлая борьба между христианами и евреями, и стоит признать, что евреи выигрывали, потому что было видно, что они всё время прогрессируют. Липский не упускал возможностей. Когда путешественники шли тем путём, они могли остановиться только в гостинице Липского. У него не было тарифов. Он брал такую плату, какую считал нужной, и всё время слушал проклятия за свои ужасно грабительские цены. Липский всегда посмеивался и ухмылялся, но в конце концов ему надо было заплатить.
Синагога в Смоленске в нач. XX ст.
На протяжении всех этих лет он растил в своём сердце горькую ненависть, столь давнюю и глубокую, что ничто не могло стереть её из памяти. Липский так много работал не ради своего возвышения и не ради комфорта своей семьи, потому что жил и одевался он просто, а люди его не уважали. Липский жил только ради того момента, когда сможет отплатить за побои смоленскому губернатору.
Еврей был уже стар, когда такая возможность представилась. Стар не столько годами, сколько душой. Его спина стала горбатой, волосы поседели, руки иссохли, глаза впали. Среди евреев того местечка он был самым непредставительным, и всё же самым зажиточным.
Однажды в город заехал экипаж на пути в Киев. Станция была переполнена пассажирами, и прибывший чиновник высокого ранга приказал извозчику ехать в гостиницу Липского. К счастью Липского, принявшего своего гостя на лестнице, посетитель не смог увидеть удивления в глазах еврея, потому что посетитель был почти слеп и носил синие очки. Но Липский узнал в нём губернатора Смоленска, с которым когда-то столкнулся. В распоряжение губернатора был предоставлен лучший номер в доме, лучшая еда, какую могли приготовить. Сам Липский никогда не был таким расторопным, как в этот день. Со всей покорностью он получил паспорт губернатора и сообщил, что его нужно немедленно показать полицмейстеру. Что до лошадей, его превосходительству не стоило об этом беспокоиться. Даже если на станции не будет лошадей, Липский сам обещал их подать, а также извозчика, который довезёт чиновную особу до следующей станции.
Выдумка Липского была достойна самого тонкого ума. Хозяин сказал губернатору, что до вечера будет невозможно достать лошадей, потому что у Липского их нет, но он уверен, что смогут взять лошадей у русского мужика, живущего по соседству. Губернатор был доволен, или, по крайней мере, казался таким, потому что он был стар и одной ногой уже стоял в могиле. Паспорт вернули, лошадей нашли. Его превосходительство губернатор сел в повозку, и мужик, занявший место извозчика, получил инструкции от самого Липского.
«Вы не сможете», — сказал он, — «проехать главной дорогой, потому что я слышал на станции, что река вышла из берегов, и там по меньшей мере на метр воды. Вам надо ехать верхней дорогой через лес. Ты знаешь этот путь? Возьми фонарь, и когда доберётесь до аллеи, не забудь повернуть, иначе ты никогда не найдёшь дорогу».
Поговорив с извозчиком, Липский отдал свой фонарь, который тот привязал к козлам. Затем Липский снял свой высокий остроконечный колпак и поклонился губернатору до самой земли. Повозка поехала медленно, потому что колёса увязли в липкой грязи деревенской улицы. Липский шёл за экипажем до угла улицы, а дальше перед ними раскинулась неровная местность. Извозчик хлестнул кнутом и подогнал лошадей. Они сразу перешли на галоп. Повозка грохотала, ударяясь и раскачиваясь из стороны в сторону. Но никто не видел ещё одного пассажира, сидевшего сзади складного верха повозки.
Торговец-иудей привёз казакам овёс
Это был Липский, чьи иссохшие руки сжимали в яростной ненависти край борта. Громкий стук копыт, поворот дороги достигнут, и извозчик остановил лошадей, натянув поводья, чтобы аккуратно проехать сложный участок. Именно в этот момент нечто произошло. Извозчика кто-то сильно ударил по голове. Удар был таким быстрым, внезапным и тяжёлым, что мужик не издал ни звука. Пассажир внутри, будучи почти слепым, ничего не видел, но ощутил нечто странное у своих ног, как будто туда бросили ещё один мешок. Это было бесчувственное тело извозчика. Кони мчались дальше. Они не повернули на аллею, как Липский сказал мужику, а бешено понеслись по главной дороге. С расстояния блестела вода быстро бегущей реки, и тут Липский отвязал повозку, сошёл с неё и привязал храпы крайних лошадей к храпу центрального рысака. Затем он вернулся к повозке и заглянул внутрь. Он открыл фонарь, болтавшийся на козлах, и помахал им так, чтобы лучи света упали на мужчину, скорчившегося сзади.
«Ваше Превосходительство» — сказал Липский.
Пассажир повозки наклонился вперёд.
«Что такое?» — спросил он тонким голосом — «Что это у моих ног? Это что-то очень тяжёлое. Что-то свалилось с козел?»
«Ваше Превосходительство, позвольте помочь Вам. Свёрток упал, выходите, пожалуйста».
Губернатор протестовал и командовал, но теперь он был не в силах долго сопротивляться. Он позволил Липскому помочь ему вылезти из повозки, и Липский сделал вид, что стремится убрать предполагаемый свёрток. Через секунду еврей повернулся, схватил губернатора за плечо и стал трясти его левой рукой. В правой руке он держал фонарь и тряс им перед носом губернатора.
«Тадеуш-младший из Смоленска», — закричал он. — «Ты узнаёшь меня? Ты узнаёшь меня?»
Губернатор остолбенел от такой жестокости своего противника и жалобно спрашивал: «Кто ты? Кто ты?»
«На колени!» — закричал разъярённый еврей.
«На колени! Я Пётр Липский. Ты забыл, старик, но я покажу тебе, что ты когда-то сделал с Петром Липским».
Старик пытался вырваться, но еврей держал его слишком крепко. Рукой, которая казалась железной, он был принуждён стать на колени, и Липский поднёс свой орлиный нос к лицу губернатора.
«Пётр Липский!» — кричал он. — «Вспомни! Вспомни!»
«Я не помню. Сжалься! Что ты делаешь? Я не вижу твоё лицо. Дело в деньгах? Не убивай меня!»
«Смоленск!» — шипел Липский. — «Виноторговец Пётр Липский. Ты не знаешь? Ты не помнишь?»
«А, да, да!» — Закричал, съёжившись, губернатор. — «Я помню, но что ты хочешь сделать? Значит, ты выжил. Ох!»
Еврей несколько раз ударил его по лицу, а затем своими длинными руками связал и бил губернатора до тех пор, пока тот не потерял сознание. После этого Липский успокоился, поднял тело в повозку, развязал лошадей, сел на козлы, начал кричать и щёлкать кнутом. Экипаж летел вперёд. Он сильно трясся и грохотал. Река была теперь очень близко. В тусклом свете звёзд она казалась морем, потому что было половодье, и вся окружающая местность тонула в воде.
”)
Гончар из-под Ковно (нач. XX в.)
Из-под копыт лошадей полетели брызги воды, и вскоре они начали долетать до их голов, но Пётр продолжал ехать. Его лицо, если бы его кто-нибудь увидел, было озарено неземной радостью, крючковатый нос был высоко поднят, жёлтые зубы были видны до дёсен. Маленькие глаза Липского танцевали и почти излучали свет.
Кони уже были по шею в воде, потом погрузились полностью, повозку сильно затрясло, и она перевернулась. Экипаж погрузился в воду, но один из коней в безумном страхе порвал упряжь и всплыл. Также появилась голова человека, который изо всех сил боролся за жизнь. Человек и конь столкнулись. Человек отчаянно взобрался на спину животного, и они поплыли по быстрому течению. Они плыли и плыли, их переворачивало. Наконец они попали под брёвна, державшиеся на поверхности. Мужчину ударило бревном, и он утонул как камень. Конь заржал и тоже утонул.
Under the black eagle. Stories of Russia By Robert L. Jefferson. III. Lipski, of Smolensk // The Minneapolis journal., July 18, 1903, Summer Fiction Supplement, Page 4.