Яўхім Кіпель
Смоленский коммунистический съезд
Мало кому известно, как проходил смоленский съезд, на котором была объявлена Белорусская Советская Социалистическая Республика (БССР). Этот съезд коммунисты выставляют как голос белорусского народа, а представителей белорусского народа на этом съезде было всего 60-70 человек военных-красноармейцев и около 10 человек белорусских эсэров. Правда, людей в зале съезда было много: три, а может и четыре сотни человек, только неизвестно было, кто из них делегаты, а кто гости.
Я тогда учился в Смоленской Военной Школе Штабной Службы. Школа размещалась на Почтовой улице, а съезд проходил в здании бывшего Дворянского Собрания, который в то время уже назывался Домом Культуры.
Однажды комиссар школы пришел со списком и вызвал всех тех, кто в формуляре был записан белорусом. Таких нашлось человек двадцать. Он нам сказал, что пойдем объявлять Белорусскую Республику, и тут же приказал побриться, начистить ботинки и надеть новые гимнастёрки.
Когда все были готовы, нас маршем повели в Дом Культуры. Здесь нас встретил Вильгельм Кнорын. Он всех нас рассадил на приставных креслах. Как только мы сели, сразу пришла и вторая группа красноармейцев; их также рассадили на приставных креслах. В Смоленске тогда, кроме школы штабной службы, были еще и военные курсы, на которых училось 250 человек; из них около 70 были белорусы; вот этих белорусов и привели на съезд.
Скоро открыли заседание съезда. Президиум не выбирали, а приняли целым списком. За председателя президиума был кто-то из Народного Комиссариата Иностранных Дел. Сразу после открытия съезда начались приветствия. От белорусских коммунистов съезд приветствовал латыш В. Кнорын, от белорусских социалистов-революционеров позволили выступить эсэрке Палуце Бадуновой. В своем выступлении она потребовала немедленного закрытия съезда как неправомочного.
- Белорусская Республика уже объявлена законными представителями белорусского народа. Все, что вы здесь делаете, – это фальшь. Никто нас не выбирал! – кричала Бадунова и настаивала на закрытии.
Бадунову успокоили: председатель президиума пригрозил вывести ее из зала, если она не утихнет. Наиболее спорил с Бадуновой Змитро Жилунович (Тишка Гартный). Был момент, когда он едва не вскочил драться с ней. Бадунова замолчала и покинула зал.
После Бадуновой съезд приветствовал поляк Юзеф Уншлихт. За ним выступал латвийский коммунист И. Смилга. Он в своей речи благодарил Компартию за то, что она восстанавливает государство древней Литвы, которое много сделало для Московского княжества. После Смилги выступил латышский коммунист Р. Берзин. Он говорил долго и советовал восстановить на территории Беларуси Кривию, потому что, как он говорил, кривичи дали начало не только белорусскому народу, а даже Московской Руси.
Во время съезда были перерывы. На перерывах угощали чаем с сахаром и бутербродами. А в 5-й час вечера приступили к голосованию той резолюции, которую предложил президиум. Голосовали все присутствующие, в том числе и военные. Против резолюции голосовали присутствующие на съезде эсэры. На этом съезд и закончился. Продолжался он часов семь.
Смоленск после объявления Белорусской Советской Республики
На следующий же день после съезда всему городу стало известно, что объявлена Белорусская Республика и что Смоленск – белорусский город. Так выглядело и с тех карт и пропагандистских плакатов, что были расклеены повсюду на стенах. На этнографических картах города Ярцева, Вязьма, Брянск и даже Орел входили в состав Беларуси. На юго-востоке белорусская граница подходила к самому Мценску. На юге, на границе с Украиной, граница оставалась неприкосновенной, а на севере – вся Псковщина до самого моря также была обозначена как белорусская территория. Карты были сделаны хорошо, во многих местах давалось объяснение, что это – исторические границы Литвы, а Беларусь – та самая Литва.
Интересно выглядели агитационные плакаты, направленные против Польши, Литвы и Латвии. Польша изображалась толстым, сердитым, с оскаленными зубами псом, а Литва и Латвия – маленькими, худыми собачками. Их вел на цепях капиталист, а ему помогал польский пан. При этом польский пан ставил на карте точки, где должна проходить граница. А под всем рисунком был стих, который заканчивался так:
Пан бесстрашно точки ставит:
Что ни город, то и тык.
Эх и вставить пану точку
В самое пузо русский штык!
Часть населения была недовольна такими изменениями, но большинство было очень рада отделиться от России, потому что, как они говорили, от России никогда добра не имели.
В городе была сильная группировка российских социалистов-революционеров, которая организовывала митинги протеста против объявления Белорусской Республики. На эти митинги пошли и белорусские эсэры, те, что были на съезде при объявлении Советской Беларуси. Там, на коммунистическом съезде, они были против Советской Беларуси и стояли за Белорусскую Народную Республику, объявленную на Первом Всебелорусском Съезде.
Послушав речи российских эсэров, которые никаких белорусов не признавали, белорусские эсэры (оппозиционные коммунистам) начали вместе с коммунистами выступать против российских эсэров. Хорошо выступали против российских эсэров В. Фальский, Я. Дыла, М. Маркевич и другие, только им иногда не давали говорить по-белорусски. Ту же Бадунову, что выступала против коммунистов в Доме Культуры, на митинге на площади перед почтой россияне стянули с трибуны и еще и побили за то, что агитировала за Беларусь. Белорусская Республика – будь то Народная, будь то Советская – была для россиян просто крамолой.
Недовольство смоленского гарнизона
Недовольство определенной части населения Смоленска расползлось и на смоленский гарнизон. В смоленском гарнизоне, в Покровских казармах, стоял только один отдел, который по национальному составу и по духу был белорусским – Витебский батальон, а все остальные военные соединения были сформированы из мобилизованных российских солдат, которые никогда не увлекались коммунизмом, а тем более теперь, когда увидели, что делят Россию.
Коммунистическое руководство на всякий случай приказало вывезти за город патроны и артиллерийские боеприпасы. У солдат боеприпасов почти не было, хорошо был вооружен только один коммунистический ЧООН (Чрезвычайный Отряд Особого Назначения). Если бы весь гарнизон восстал против коммунистов, то ЧООН восстания не сдержал бы, потому что количественно он был небольшой – человек 150.
Чтобы поднять восстание, в оппозиции не было достаточно российских пропагандистов. С войском говорили только коммунисты. Им удалось уговорить один батальон сесть в вагоны: красноармейцам обещали, что их отвезут в Москву, а там они встретятся с самим Лениным и поговорят. Как ни странно это звучало, красноармейцы все же поверили и сели в поезд. Батальон отвезли на юг Смоленщины и расформировали, а наиболее активных расстреляли.
Также удалось уговорить и артиллеристов поехать на полигон, на стрельбу. Только с того полигона никто из них не вернулся назад: часть расстреляли, а кто остался – распустили в разные артиллерийские соединения. Правда, чуть позже, весной 1919 года, артиллеристы отомстили коммунистам: они подожгли склады с артиллерийскими боеприпасами. Хотя поджигателей и не нашли, но многие заплатили жизнью. Так, будто бы участников поджога – расстреляли пять человек из штаба 16-й армии и семерых поляков из лагеря беженцев, потому что они ходили на работу в эти склады.
Вот так коммунисты расправились с недовольными. А дальше все пошло так, как коммунистам хотелось. Когда население и различные городские группировки выражали недовольство новым курсом, так зато официальные деятели были вынуждены сжато держаться их курса, примириться с объявлением Советской Беларуси и даже доказывать выгоду объявления БССР для России.
Знакомство в Смоленске
События в Смоленске и изучение прошлого Литвы помогли мне стать на путь белорусской национальной работы. Но больше всего, пожалуй, я включился в белорусский национальный рух через знакомство с тогдашним белорусским активом. Как бы там ни было, однако самое событие объявления Белорусской Советской Республики значительно способствовало возрождению белорусского национального сознания среди некоторой части населения города. В Смоленске активно начало работать Белорусское Сгуртование. Проходили сборища, вечера. Пожалуй, главную роль в этом сгуртовании и белорусской жизни в Смоленске играл Змитро Жилунович. С ним я познакомился очень быстро после того, как приехал в Смоленск. Однажды он пришел к нам в штабную школу и спросил у меня, не мог бы я встретиться с ним вечером на его квартире. Мы встретились. Разговор с ним того вечера затянулся далеко за полночь. Тогда он открыл мне глаза на многое, о чем я и не подозревал, и что мне запомнилось аж до сегодня.
Разговор шел более-менее так.
- Скажи мне, Яўхім, сколько у вас сейчас в школе белорусов?
Я сказал, что, пожалуй, половина, человек пятьдесят, и все время прибывают новые.
- А скажи мне, – спрашивал дальше Жилунович, – сколько будет таких, что выступят за Белорусскую Республику?
Я на это вопрос не мог точно ответить, предполагал, что все курсанты, потому что я знал их настроения: все они были уже хорошо осведомлены, чтобы «строить Беларусь».
- Так вот слушай, Яўхім. Не все, брат, идет так гладко, как говорится и пишется. Видишь, тут в штабе фронта эти ляхи ведут подлую работу. Они подбивают Реввоенсовет Западного фронта, чтобы тот сделал соответствующие шаги перед Москвой и чтобы Москва объявила Польско-Белорусскую Республику вместо одной Белорусской. Они говорят, что это исторический путь (потому что Польша всегда была близка с Беларусью) и, если Компартиия на него станет, это ослабит авторитет Пилсудского и вызовет революцию в Польше. Понятно, что это глупость. Если бы так было сделано, то таким образом мы укрепили бы польские претензии на Беларусь. В общем, поляки в штабе, да и думаю, что и в Москве, – продолжал Жилунович, – стремятся убедить начальство, что нужно делать ставку на Польшу: это будет способствовать расширению революции, а с Беларусью поляки договорятся позже. Это, брат, опасное дело. Поэтому я прошу тебя держать ухо востро, и, возможно, придется писать протест и собирать в школе подписи, а также говорить с солдатами. Так что нужно, чтобы вы подписали.
На это я ответил, что мне так страшно это не кажется, потому что все солдаты настроены за Беларусь, и если придется подписываться, так заставят и россиян подписаться. Россияне не пойдут за поляков. Тогда он, прерывая меня, сказал, что в штабе фронта много россиян, которые этим проектом были бы довольны.
- Также, – говорил дальше Жилунович, – в Москве имеют план нового административного устройства Беларуси и могут нам сильно мешать.
Я же своим порядком спросил его, кто там наиболее деятельный из поляков.
- Их то и не так много, но все они очень заядлые и активные. Самый главный из них – это Черный. (Такую кличку имел польский коммунист Юзеф Уншлихт: он был смуглый с лица). Второе место занимает Стефан Гельтман и его жена – пані Гельтманова. Вот так баба! Фанатичная полька и, между прочим, хорошо говорит по-белорусски. Ледве не первую роль играют некий Адам Славинский и минский поляк Пикель, близко одного фамилии с тобой. Вот это основные, а есть еще и другие.
Услышав про «пані Гельтманову», я рассмеялся и пояснил, что очень хорошо знаю жену Гельтмана. Это моя учительница немецкого языка. Ее девичья фамилия Машинская, она выросла в Глуску, никогда в Польше не была. Отец ее – белорусский шляхтич, католик; он имел свою аптеку в Глуску, а фанатичной полькой ее сделали в Петербурге в закрытой католической школе; ее я также встречал в Смоленске.
Через несколько дней я снова пришел к Жилуновичу и сказал ему, что в штабной школе я переговорил со всеми белорусами, а также говорил с некоторыми в штабе. Правда, в штабных уже было не то в голове, потому что, как выглядело, надвигались изменения на фронте. И тогда мне Жилунович сказал, что дело принимает другой оборот, потому что с белорусами солидаризуется И. Смилга, старый коммунист, член Реввоенсовета Западного фронта. Он литовец, хорошо знает историю нашего народа. К тому же он против польских претензий, его поддерживают латыши, а еще он в хороших отношениях в партии и в штабе.
После я еще имел несколько встреч с Жилуновичем. Разов несколько я заходил в клуб, где собирались белорусы, и там познакомился с В. Фальским, которому сразу же сказал, что его речь на митинге около почты мне очень понравилась. Он пригласил меня к себе, и я к нему пару раз наведывался. Фальский имел много белорусской литературы, газет; именно он и ввел меня в жизнь различных белорусских партий и групп. Все услышанное было для меня новым.
Когда вспоминаю эти события в Смоленске, само напрашивается вопрос: что заставило большевиков так быстро изменить ориентацию в взглядах на белорусское дело? Ведь действительно, такие личности, как Мясников и Кнорын, которые буквально несколько месяцев назад публично заявляли, что никакой Беларуси не будет, вдруг приняли участие в объявлении БССР. И даже больше: заняли руководящие посты в белорусском аппарате.
На мой взгляд, ответ здесь может быть только такой: первое – это объявление БНР, а второе – оценка белорусского движения как важного государственного фактора, о чем, очевидно, коммунистические вожди перед 1918 годом никогда не задумывались.
Несомненно, объявление независимости Беларуси в форме Белорусской Народной Республики – факт предопределяющий для дальнейшего развития белорусской нации. Это событие оказало влияние на политическую ситуацию как в самой Беларуси, так и в целом регионе: без БНР не было бы БССР, а без БССР неведомо, какие формы приобрела бы государственная имперская структура, созданная в 1922 году и названная СССР.
Акт объявления независимости Беларуси повлиял и на широкое население: для белорусов это был сигнал к объединению, а для врагов белорусскости – прежде всего для российского империализма – это было напоминание, что Беларусь еще не уничтожена, что Беларусь живет.
Кипель, Я. Эпизоды = Episode / Яўхім Кіпель; Под ред. И. Урбанович и З. Саўка. Нью-Йорк, 1998. С. 20-25