Фарыд Беррашэд
Поли́тическое обособление Смоленска началось в XI веке, когда в 1120-х годах здесь установилась самостоятельная династия во главе с Ростиславом Мстиславичем. Несмотря на выделение Смоленской земли в отдельное государство-княжество, достигнувшее при Ростиславе Мстиславиче (1125—59 гг.) наибольших размеров, этнокультурная связь смоленцев и жителей соседних княжеств не прерывалась.
В конце IX—X веках славянизированная балтская общность Krievа, среди которой заселялись славяне-колонисты, стала называться “кривичами”. Балто-славянский ареал кривичей охватывал не только Смоленскую, но и соседнюю Полоцкую землю[1].
Постепенно включив в состав своего княжества Оршу, Копысь, Крычаў, Мстислаў, Прапошаск, Таропец, Рослав и Дарагабуж, смоленские князья в 1280-1290-х годах начинают контролировать Витебск и Бранский удел.
Однако с середины XIII века Смоленское княжество теряет отмеченные земли, едва лавируя между Литвой и московским князем. При князе Иване Александровиче (1313—58 гг.) Смоленск прочно попадает под влияние ВКЛ.
На протяжении XIV-XVII веков история Смоленска была тесно связана с Великим княжеством Литовским, в пределах которого с 1405 года до 1514 года эти территории находились. Почти через сто лет, в 1611 году, после 21 месяца осады королем Сигизмундом III Вазой, Смоленск был присоединен к федерации Королевства Польского и Литвы – Речи Посполитой.
В рамках этого государственного образования Смоленщина находилась до 1654 года, когда в результате самой кровопролитной войны, известной в польской историографии как “Кровавый потоп”, окончательно не оказалась в составе России.
Доброверный великий князь Ростислав Смоленский
В период долгого нахождения в составе ВКЛ Смоленск занял чрезвычайную роль оборонительной крепости на востоке государства. Именно Смоленск называют государственные деятели Великого княжества “Ключом Литвы”, когда государственная граница проходила всего лишь в 350 км от Москвы[2].
В политической мысли ВКЛ и РП XVI-XVII веков Смоленск и Смоленское воеводство считались изначально своей землей, захваченной насилием Московским царством. На границе XIX-XX веков “смоленский миф” времен Liberum veto был модернизирован белорусскими интеллектуалами за счет его синтеза с элементами “западнорусского” нарратива, направленного против польской доминации в Северо-Западном крае. Этот факт станет определяющим для созревания белорусской национальной героической, смоленского эпоса и, в конечном итоге, генезиса белорусского движения на Смоленщине.
Типичный для средневековья “литовский” взгляд на Смоленск характерно отражает первый польскоязычный энкомий, написанный в 1628 году белорусским шляхтичом Яном Куноўскім. В поэме “Smoleńska zacność” совсем не обращается внимания на дотлитовский период существования Смоленского княжества, но, в то же время, спектакулярно описывается мужество жителей Смоленска в общей для Литвы и Короны Польской битве под Грюнвальдом.
Присоединение города к Московскому государству в 1514 году, по мнению автора, произошло из-за предательства Михася Глинского, а грандиозные строительные работы по укреплению крепости, проводившиеся по приказу Бориса Годунова, были интерпретированы как желание удержать чужое.
В свою очередь, осаду Смоленска Сигизмундом III поэт понимал как историческую справедливость – реализацию политики возвращения утраченных земель[3].
Взгляд шляхты на Смоленск и его роль для страны отлично отражает и такой известный литературный памятник как «Письмо к Абуховичу», написанное Цыприаном Камуняком в 1655 году. Составленный в форме дружеского письма, труд позорит Филиппа Абуховича, смоленского воеводу, который в произведении больше думает о наживе и московских соболях – стилизованные тридцать серебряников – чем о своих обязанностях как патриота и уроженца. Возмущенный потерей Смоленска, автор шлет проклятия по адресу Абуховича, “которому при бегстве из Смоленска понадобилось 300 подвод для перевозки одной только постели”, и всячески критикует виновных в сдаче города.
Очевидно, Смоленщина воспринималась современниками Цыприана Камуняки как нечто изначально литовское, а смоленцы считались такими же представителями политического “литовского народа”, как и шляхта других земель восточной части Великого княжества Литовского.
После потери Смоленска в 1654 году бывший воевода смоленский Филипп Абухович подвергается гонениям, а в 1658 году Сеймом принимается соответствующий декрет по обвинению его в сдаче Смоленска московским войскам[4].
В “Речи Мялешки, каштеляна Смоленского, на сейме в Варшаве в 1589 году”, другом анонимном произведении, которое датируется не позднее 1632 года[5], представитель смоленского нобилитета выражает литовский патриотизм, скорбя, что “…от их милостей панов-ляхов гибнут старые наши поклоны смоленские…”, и жестоко вскрывает засилье поляков и польской культуры у себя на родине. Для него политическим идеалом является Сигизмунд I Старый, который “немцев, как собак, не любил и ляхов с их хитростью велми не любил, а Литву и Русь нашу любительно миловал”.
Знамя Великого государева полка1654
После присоединения Смоленска и воеводства к России, московский престол был вынужден учитывать исключительную важность этих территорий для западного соседа, а также этнокультурные особенности захваченных земель.
На территории бывшего Смоленского воеводства уделялось много внимания сохранению сословных привилегий местной шляхте, которую в российской историографии называют “польской”. Именно шляхта выступала в Речи Посполитой в качестве политического народа, а в местных условиях она определяла политику официального правительства к отобранным территориям. Являясь закрытой сословной корпорацией, смоленская шляхта была тем элементом, который обособлял Смоленщину от других регионов европейской России. Память о “золотых королевских вольностях”, приверженность к польскому языку, местной русинско-польской культуре и римо-католичеству сохранялась у местного населения несколько столетий.
Это привело к тому, что российские власти, а также целая плеяда авторов еще в ½ XIX века рассматривали Смоленщину с позиции “своего-чужого”, как “польский”, “небольшерусский” или даже “захваченный” край.
В составе сословия местных шляхтичей безусловно преобладали римо-католики, но национальный состав данной служебной прослойки имел довольно пестрое происхождение. Основную массу местной шляхты составляли представители местных “русских” родов, католического или православного вероисповедания. Оказавшись в составе Московского государства в 1654 году, в 90% случаев местные шляхтичей не могли доказать свою принадлежность к польским родам[6].
Новая власть сразу сделала шаги, чтобы перетянуть замкнутую и враждебно настроенную шляхетскую корпорацию на свою сторону. Лояльным представителям местной шляхты гарантировались экономические выгоды и определенные имущественные гарантии.
В 1654 году Алексей Михайлович издал указ, согласно которому бездетным вдовам местной шляхты, если они выйдут замуж за русских служилых людей, оставлялись пожалованные им ранее имения. Детям погибших шляхтичей предоставлялось право получить наделы за счет имений их отцов.
В дополнение, согласно соответствующему именному указу, безземельные смоленские шляхтицы, родители которых в 1654 году были в осаде и после капитуляции поступили на службу в Московское царство, имели право, при обнаружении принадлежащих умершему имений, просить переписать имения на них.
Тем безземельным шляхтицам, родители которых сбежали в Литву, было объявлено, что выделение им наделов на перенаселенной Смоленщине не представляется возможным.
В 1682 году, после смерти московского царя Федора Алексеевича, на престол вступили два монарха Иоанн и Петр Алексеевич, которые снова идут на уступки смоленцам. В первый год своего правления дуумвират подтвердил все ранее данные как польскими королями, так и русскими царями привилегии. В частности, полученные имения поступали в полную собственность служилых людей с возможностью их передачи, заклада и продажи.
Позже правительство идет на дальнейшие уступки в пользу смоленской шляхты: был издан закон, согласно которому на получение “поместий” в Рославском, Смоленском, Дарагабужском, Бельском уездах имели право только лица, приписанные к смоленскому шляхетству и рейтары смоленского шляхетского полка. Людям “московских чинов” путь к приобретению земель в указанных уездах фактически перекрывался.
В июне 1688 года был издан еще один именной указ, согласно которому смоленским шляхтицам, во время нахождения их на службе, выдавалось из казны денежное содержание. В том же указе подтверждались права на владение ими имениями и вотчинами.
Смоленский шляхтич второй половины 17 века (реконструкция)
После смерти Петра I, императрица Екатерина Алексеевна, помня о специфической пограничной политике, дополнила привилегии шляхетству, разрешив им продавать изделия ремесел в городах России или продавать их русским купцам. Вторым указом, адресованным детям местной шляхты, последним предоставлялось право служить как в армии, так и в смоленском полку, который не имел статуса регулярной армии.
Всего грамот, которые закрепляли за смоленской шляхтой привилегии, в период с 1654 по 1694 год было выдано шесть. Главный инструмент политики на захваченных землях – экономический – был использован в полной мере: за местной шляхтой закреплялись их наследственные “маетности”, а, согласно золотому правилу divide et empera, земли верных королю Речи Посполитой феодалов передавались присягнувшей шляхте в качестве “поместий”.
Указом 30 декабря 1701 года смоленская шляхта, на тринадцать лет раньше русского дворянства, получила беспрецедентные для Московского государства имущественные права. Как старые “королевские” имения, так и “дачи” из московского приказа (“поместья”) закреплялись за шляхтой на правах полной частной собственности – вотчин.
Смоленская шляхта фактически два столетия воспринималась центральными властями как обособленная социальная и национальная группа. В 1762 году именно смоленская шляхта отдельно упоминается в “Манифесте о волности дворянства”, а Петербург продолжает использовать в отношениях к полякам политику кнута и пряника.
Несмотря на многочисленные экономические меры и расширение на шляхту имущественных прав, московский двор хорошо понимал, что “польский элемент” по-прежнему смотрит с надеждой на запад. Угроза “литовского сепаратизма” не была такой надуманной, так как существование довольно многочисленной Рославской, Бельской и Смоленской шляхты, исповедующей католицизм и продолжающей поддерживать контакты с Речью Посполитой через недалекую границу, могло серьезно дестабилизировать ситуацию в результате возобновления военных действий.
Шляхта воспринимала экономические шаги российского трона как полумеры, так как московский экономический вклад был намного менее привлекательным по сравнению с вольницей, которая давалась привилегиями Великого князя Литовского. Поэтому в знаменитой челобитной, представленной Екатерине II в 1762 году делегацией от смоленской шляхты, вымолилась отмена непопулярных казенных сборов и повинностей, которые, мол, привели местную шляхту “… в крайнюю бедность и несостояние”. Получив решительный отказ от императрицы, смоленская шляхта попыталась добиться разрешения строить корчмы и не платить налогов, кроме подымного, во время работы комиссии по подготовке проекта нового “Уложения”, но снова безуспешно[7].
Идя на определенные уступки в экономической сфере, которые выполняли роль пряника, Петербург хорошо помнил урок 1632-1634 годов, поэтому использовал религиозную жизнь в роли кнута.
В 1728 году, через 74 года после присоединения Смоленска к России, все смоленские шляхтицы, по крайней мере формально, считались православными. К тому времени на Смоленщине уже не осталось костелов. Однако, как показывают последующие события, борьбу за умы единоверцев Речь Посполитая не прекращала. Принятие большинством шляхты православия носило скорее практический и вынужденный характер, так как практика направления детей на учебу в орденские школы Речи Посполитой фактически означала возвращение членов шляхетских семей в католичество.
В 1728 году в Сенате рассматривалось громкое дело о обращении 30 смоленских шляхтицев в “латинскую” веру. Этот процесс хорошо отражает ту этно-религиозную ситуацию, которая существовала в Смоленске и губернии в XVIII веке. Обвиняемые, происходившие из самых зажиточных смоленских родов Пацемкиных, Друцких-Соколиных, Ванлярлярских и др., свидетельствовали, что крестились в католичество еще в детстве, во время их обучения в иезуитских коллегиях в Мстиславе, Орше и Витебске. Шляхтянки, которые также обвинялись в отходе от государственного православия, признались, что католичками стали в самом раннем возрасте, попав на воспитание к родным, аристократам из Литвы.
Князь Григорий Потемкин
Вернувшись после обучения на родину, смоленцы продолжали исповедовать католичество и одновременно посещать православные храмы, мотивируя это разрешением братьев-иезуитов. Некоторые из них, даже не скрывая своей враждебности к православным иерархам, никогда не ходили на церковную исповедь, удовлетворяясь подпольными таинствами по римо-католическому обряду.
Последние, по постановлению Верховного Тайного Совета, были осуждены на пожизненное поселение в Сибири с конфискацией недвижимого имущества. Те же шляхтицы, которые продолжали выполнять православные обряды после возвращения из-за границы, карались значительным денежным штрафом и отдавались под личный надзор смоленского архирея.
Сразу после судебного разбирательства Верховный Тайный Совет повелел смоленскому архирею следить за тем, чтобы “…смоленская шляхта веру греческого вероисповедания в благочестии и исправно содержали и ни мало б соблазна в том не происходило”[8].
Сношения смоленской шляхты с пограничными землями Речи Посполитой усложнялись, так как желающим поехать в Литву по делам нужно было присягнуть на кресте в верности православной вере, и, к тому же, найти несколько поручителей. Также шляхте запрещалось обучать своих детей за границей, мотивируя этот указ достаточным количеством соответствующих учреждений в Киеве и Москве. Стремление полностью изолировать “сепаратистов” от польских влияний привело и к запрету нанимать в качестве домашних наставников людей католического вероисповедания, выдавать дочерей замуж за католиков или униатов, брать в жены католичек из Литвы или Украины.
Особое внимание уделялось деятельности священников, католического и униатского клира как потенциальных агитаторов и подстрекателей волнений. На границе офицеры внимательно отслеживали попытки католических священников нелегально проникнуть на территорию России. Более того, когда католические священники прибывали в Смоленск по частным делам, пограничная стража обязательно сообщала о иностранце губернатору и архирею, обязывая сужаземца решить свои дела и покинуть страну в отведенный срок. С священников бралась соответствующая подписка, которая предписывала им под угрозой наказания не выполнять священнические функции, не одеваться в светское одеяние и не склонять к католичеству местных жителей.
В свою очередь, правительство повелело администрации “… у всех смоленских шляхтичей взять сказки под жестоким истязанием”, чтобы они не имели никаких контактов с католическими ксендзами и “в домы к себе их не пускали, для исповеди к ним не ходили и никаких наговоров от них не слушали”[9].
Меры российского правительства по нейтрализации литовско-польских влияний носили конкретные цели. Дело заключалось не только в защите православия как единственной государственной религии, но и в стремлении оградить от бунтов новоприобретенные территории с Россией. Это стремление учитывало то, что в Смоленской губернии более всего правила “польская партия” как фактически единственный носитель феодального землевладения. Поэтому Москва идет на многочисленные уступки местной шляхте вплоть до отмены обязательной военной службы в середине XVIII века.
Такая политика отражается в создании отдельных органов для руководства шляхетством и всей Смоленской областью: Приказа княжества Смоленского в Москве, подчиненного сначала Стрелецкому, а потом Посольскому приказам.
В XVIII веке высшее руководство смоленской шляхтой передается Сенату, а с 1740-х годов и Смоленской губернской канцелярии, как местной судебной и распорядительной инстанции в отношении шляхты. Тем не менее, смоленская шляхта по-прежнему рассматривается как отдельная национальная и сословная группа.
В 1764 году Екатерина II в своем “секретнейшем наставлении” князю Александру Вяземскому, который получил пост генерал-прокурора, ставила Смоленскую губернию в один ряд с Финляндией, Малой Россией и Лифляндией. Генерал-прокурору Вяземскому, который получил пост в феврале 1764 года, предлагалось проводить взвешенную и дальновидную политику с целью “…сии провинции, также и смоленскую … легчайшими способами привести к тому, чтоб oне обрусели и перестали бы глядеть как волки къ лесу”[10].
Несмотря на политические ходы, репрессии и на то, что последнее польское владычество продолжалось на Смоленщине едва более 40 лет, смоленское дворянство, на протяжении всего XVIII века не отказывалось от своих обычаев и “литовского” патриотизма.
Генерал-майор Лев Николаевич Энгельгардт
По воспоминаниям Льва Энгельгардта, смоленские шляхтицы на протяжении века после захвата Смоленска, отдавали предпочтение польским книгам, хотя при Анне Иоановне польские книги на Смоленщине были запрещены, а за владение ими били кнутом и высылали в Сибирь. Несмотря на запрет браков с католичками, туземцы жен на “презираемой России” по-прежнему не брали, отдавая предпочтение бракам в своем окружении. В 1700 году смоленские шляхтицы, уезжающие на “государеву службу” в Великий Новгород, придерживались польских и католических имен, хотя и исповедовали “веру греческую”[11].
В 1724 году Смоленская губернская канцелярия в ответ на запрос камер-коллегии доносила, что смоленская шляхта вместе с ее детьми и подданными носила “платье польского манера”, фарся им даже на столичном смотре 1721 года.
Даже в конце XVIII века в быту шляхты широко использовалась местная речь: “… говорят с сильным польским акцентом,…, пишут по большей части латинским шрифтом и носят национальный польский костюм, в котором и являются в военную службу”[12].
Имея ненадежный тыл, российская администрация беспокоилась и по той причине, что Речь Посполитая после заключения Андросовского перемирия 1667 года до конца так и не признала отход Смоленского воеводства к Москве.
Соответственно, в Речи Посполитой продолжали формально существовать смоленские поветовые посады, а смоленские шляхтицы-выгнанцы собирались на поветовые сеймики в Вильне. Часть смоленских экзилянтов-выгнанцев, которым не суждено было стать “присяжной-шляхтой”, переселялась в свои имения на незанятой врагом территории, а другие добивались земель из государственного фонда или нанимались в войско. К концу XVIII века в Речи Посполитой существовала система государственной поддержки смоленских беженцев, в том числе и за счет средств, полученных в качестве компенсации за потерянные земли. После возвращения в конце XVII века Велижской, Себежской и Невельской волостей в состав Речи Посполитой, туда активно переселялись экзильянты, не получившие в свое время помощи.
В Великом княжестве Литовском до конца XVIII века продолжают назначаться смоленские униатские епископы, существующей символически Смоленской греко-католической епархии. Римо-католический клир, отобранный в войне Смоленского воеводства, также до 1783 года объединялся в неполноценную административно-территориальную единицу – Смоленскую римско-католическую епархию – которая после 1667 года охватывала только Невельскую, Себежскую и Велижскую парафии. Смоленские епископы жили в Вильне, получая, согласно решению Сейма 1776 года, 20 тысяч злотых в год, а епархиальные кадры готовились семинарией краславской Инфлянтской епархии.
Королевский двор и высшие иерархи Литвы и Польши внимательно следили за политикой российской администрации на утраченных восточных землях. Красноречиво свидетельствует об этом дипломатический кризис, который возник между Кремлем и Вавелем в 1693 году. Реагируя на последовательное наступление на православную общину ВКЛ, российский резидент потребовал от польского правительства, чтобы по всем “русским” поветам были посланы универсалы со строгой запретой обращать православных во унию. На это был ответ: «Ни королю в государство Московское, ни царям в государство Польское заглядывать и в тамошние распоряжения вступать не следует; смоленская шляхта вся приневолена и стала Русью: и мы об этом не говорим, потому что в обоих государствах вера христианская одна и всякий государь в своем государстве волен»[13].
Таким образом, в отношении привилегированного населения бывшего Смоленского воеводства еще продолжительное время действуют отдельные имущественные и юридические права, тем самым консервационные этнический и социальный статус-кво на российско-белорусской границе.
Слияние смоленской шляхты с российским дворянством ускорилось после ликвидации смоленского шляхетского полка в 1764 году. Перестав существовать как отдельная военная корпорация, и получив право на службу в армии или гвардии на общих основаниях, смоленская шляхта подверглась ассимиляции.
Однако даже в начале XX века в смоленской деревне фиксируется значительное количество шляхты, которая, потеряв свою сословную индивидуальность после ликвидации полка и последующего наступления на однодворцев в 1783 году, все равно не растворяется среди окружающего крестьянства.
По данным Первого всеобщего переписи населения 1897 года, в Смоленской губернии фиксируется довольно высокая количество “поляков” среди потомков дворян: 2251 из общей численности в 16898 человек [14].
“Польский” характер края: наличие в Смоленской губернии значительной и устойчивой прослойки шляхты, сохранение черт бывшего воеводства Речи Посполитой и культурного наследия местных жителей, привело к тому, что в XVIII-XIX веках нормой для российского эстеблишмента стало приобщать Смоленщину к Северо-Западным губерниям, которые оказались в составе России на 118 лет позже.
Шляхтич и писатель Василий Ванлярлярский
Как справедливо замечает Л. Гарызонтаў, Смоленск и губерния играли особую роль в польско-российском идеологическом противостоянии, а перспектива реполонизации имела под собой грунт [15].
С отмеченных причин, Смоленщина не фигурирует в российском научном дискурсе XVIII – XIX веков как однозначная “Внутренняя Россия”, поэтому, по словам Гарызонтава, вполне возможно считать ее первой линией геополитического фронтира Россия-Польша, самой периферийной зоной противостояния двух национально-государственных ядер.
Граничая с “вторым эшелоном” геополитического фронтира – землями, которые отошли к России в 1772 году, – Смоленщина стала полигоном характерных политических стратегий, носивших оборонительный и наступательный характер, и выступающих в форме политических проектов и идеологических конструкций [16].
Смоленщина – земля, которая “..непрестанно испытывала на себе влияния Литвы и Польши, а через них влияние более далекого Запада”[17]. Такой взгляд на Смоленщину, которая очевидно отличалась в этнографическом плане от старых Великорусских губерний, требовал интерпретаций с точки зрения государственной идеологии.
Когда с политической историей было все понятно – “Витовт обманом и изменой овладел Смоленском”[18] – то с этническим обликом данной территории было не все однозначно. Отобрав Смоленск оружием, нужно было закрепить его в тогдашней имперской интеллектуальной пространстве. Превратить бывшую “польскую провинцию”, земли которой за несколько столетий до этого приватизировали государственные деятели и мыслители Литвы и Польши, в “исконно-русский” край – такая задача стояла перед Домом Романовых.
Особенно это стало актуально после подавления восстания 1863 года, эхо которого достигло Смоленска, специально наводненного российскими войсками в предупреждении возможного прорыва повстанцев из Горак.
“Наше общество едва ли и вспоминало до нынешних событий, что за … Смоленском живут еще целые миллионы русских, но живут в нищете материальной и духовной, угнетенные и нравственно униженные враждебным элементом, покинутые без руководства и поддержки родными братьями”, – писал на этот счет известный русский националист и государственный деятель Ф.П. Еленев, озвучивая резкий крен в польской политике[19].
В результате, в трудах исследователей XIX века появляется тезис о пришлом “польском элементе”, который представляет собой ”ассимилированных русских” или осевших на Смоленщине с времен завоеваний Сигизмунда II литовцев и поляков[20].
Смоленские крестьянки в 19 веке
Противопоставив смоленской шляхте, как “чужой”, местное крестьянство, российские интеллектуалы фактически предлагали региональную адаптацию “западнорусской” интеллектуальной традиции.
Этнографические и лингвистические особенности основной массы сельского населения, которые ранее рассматривались как “польско-литовско-русская” смесь, начинают трактоваться как белорусские.
Беларуская Смоленщина – такую условную название предложили для определения бывшей “польской” части Смоленской губернии – никаким образом не противоречила “русскому делу”, и, наоборот, объясняла местные особенности в соответствии с теорией триединства русского народа.
Если ранее, в XVIII веке смоленцев часто называли “польской костью”, а Смоленская губерния, где по-прежнему доминировала шляхта, трактуется как отобранный в Польше край, то теперь русская элита выстраивает своеобразный миф “белорусскости” бывшего польского воеводства.
Помогают идеологической войне и конкретные политические шаги, иногда очень курьезные и сомнительные. Стремление показать интегрированность с Россией территорий, полученных после первого раздела Речи Посполитой 1772 года, приводит к созданию Белорусского генерал-губернаторства. Тем самым власти ставили знак равенства между новоприобретенными Витебщиной и Могилевщиной и “белорусской” Смоленской губернией, восстанавливая в пределах империи средневековый литовско-московский кордон.
Российская элита уделяет пристальное внимание изучению традиционно-бытовой культуры, обрядов, диалектов местных крестьян, а также смоленских древностей. Это повлекло за собой создание довольно многочисленной печатной и картографической наследия [21].
М. Доўнар-Запольскі на этот счет отмечал: “Смоленскую губ. совершенно несправедливо многие относят к центральным губ., между тем она, по устройству поверхности, географическому положению, почве и экономическому состоянию, а в особенности, по своему населению, как одна из Белорусских губ., несомненно, принадлежит к группе губ. Северо-западного края. Это признают и такие маститые знатоки России, как Семёнов и др.”.
В середине – II-й половине XIX века официальная российская статистика, не замечая крамолы в разделе “русского племени” в пределах одной губернии, подчеркивает наличие отдельных великорусских и белорусских поветов. Согласно “Девятой ревизии”, данные которой приходятся на 1851 год, поветы Смоленской губернии делились по этническому признаку следующим образом:
| Великорусские | Белорусские |
| Вяземский | Смоленский |
| Юхновский | Рославльский |
| Ельнинский | Дорогобужский |
| Сычевский | Бельский |
| Гжатский | Духовщинский |
| Поречьский | |
| Краснинский |
Такие же самые данные подает Я. Соловьев: “Смоленская губерния в этнографическом отношении делится на две неровные части. К первой принадлежит северо-восточный угол губернии, то есть уезды: Вяземский, Юхновский, Гжатский, Сычевский и Бельский, с народонаселением великорусским. Все остальные уезды, стало быть, большая часть общего пространства губернии, населены жителями Белорусского племени”[22].
Автор очерка “Беларуская Смоленщина с соседями” С. Максимаў указывал на географическую обособленность обоих славянских народов по водораздельному возвышью “…где берут начало реки в одном только направлении в Днепр при посредстве Десны и Сожа”. Водораздел был “встречным пунктом” великорусских полехов и смоленских белорусов Рославского, Ельнинского и Смоленского поветов.
Смоленск для С. Максимава выступал в роли “коренного белорусского города, главной столицы Кривичей, – Смоленска”[23].
Великорусскому населению Смоленщины противопоставляется уже не только польская шляхта, то есть “остатки древних польских и литовских фамилий”, но и автохтоны-белорусы, которые явно маркируются: “…крестьянин Рославльского уезда резко отличается от крестьян восточной части губернии в образе жизни, домашней утвари, пище, одним словом во всем, что касается народного характера, домашнего быта и хозяйства”[24].
Духовный писатель, схимонах Засима Верховский - уроженец Смоленщины
По данным “Первой всеобщей переписи населения Российской империи 1897 года” общее количество жителей Смоленской губернии, которые указали своей родной языком белорусский, составило 110 757 человек, или 6.61 % от всего числа населения[25].
Именно Переписью 1897 года власти собирались провести толстую черту под спорами вокруг этнического облика Смоленщины, которые не утихали в научной литературе целое столетие.
“Беларуская Смоленщина” в условиях быстрой языковой ассимиляции крестьян и отсутствия у них национальной сознательности выглядела в конце XIX века ненужным анахронизмом. На фоне развития национальных движений в Российской империи Министерство внутренних дел решило не создавать лишних препятствий для унификации своей европейской части.
Однако и после публикации в 1904 году материалов “Переписи”, в трудах ученых юго-западная Смоленщина трактуется как этнически белорусская территория[26].
Растиражированные тексты и статистические данные, описывающие белорусов Смоленской губернии, в конечном итоге создавали для национального движения необходимый интеллектуальный фундамент, который можно было использовать в собственных целях.
Возникший в начале XX века белорусский модерный национализм развивался в русле типичного для Восточной Европы “национального строительства”, где этнографические и лингвистические маркеры играли определяющую роль для пропаганды активистов-будителей.
Доминирующий на континенте ирредентизм, который означал пересмотр сложившихся государственных и административных границ империй, и перекройку их в соответствии с этническими границами, был характерным и для белорусского национализма.
Концепция о необходимости совмещения территориально-политических границ с границами этноса лежит в основе любой этнократической теории и практики[27].
Белорусская этническая граница в начале 20 века.
Поэтому почти одновременно с появлением на авансцене идей об автономии “Белорусского края” в пределах России, белорусские интеллектуалы очерчивают жизненное пространство белорусского народа, в которое входит и часть Смоленщины, чьи культурные, лингвистические, социальные и исторические особенности с успехом популяризировались несколько десятилетий.
Лингвистическая карта становится аргументом территориальных стремлений и претензий к соседям, а, главное, инструментом легитимации части бывших Северо-Западных губерний как отдельной страны и государства с титулатурой Беларусь[28].
Следуя за Я. Карским, работы которого стали одной из последних инстанций в территориальном размежевании, Антон Луцкевич в 1910 году определяет количество проживающих на Смоленщине белорусов числом 947.826 человек[29]. В недалекой будущем, эти данные 1903 года, растиражируются Народным Секретариатом, формальным правительством Беларуси[30].
Эпизоды смоленской истории также становятся фундаментом для общебелорусской национальной идеи: язык смоленских летописей, старобелорусская лексика договора между Ригой и Смоленском 1229 года, ареалы кривицких курганов, героическая борьба ВКЛ за днепровскую твердыню и др. – входят в национальный эпос белорусов[31].
“Беларуская Смоленщина”, которая когда-то изучалась с “охранительных” позиций, чтобы предотвратить “польскую интригу”[32], стала частью собственно нового белорусского проекта.
С этой причиной, низкокачественное подражание белорусскому языку – “Энеида” смоленского помещика В.П. Равинского – становится памятником белорусской литературы[33], а белорусской территорией наряду с Витебском и Могилевом называется Смоленск[34].
В 1919 году Я. Канчар в статье “Территория и население Белоруссии” утверждает, что “белорусское племя” занимает Смоленскую губернию, даже преувеличив действительное количество белорусских поветов, включая в их число великорусские Гжатский, Сычевский, Бельский, Вяземский, Юхновский поветы.
Ассоциируя Великое княжество Литовское с Беларусью, активисты белорусского движения создали ряд идеологем, которые должны были доказать исконную белорусскость Смоленщины.
В принципе, они сводились к следующим тезисам: 1.) Смоленск – город кривичей; Смоленское княжество – одна из первых форм белорусской государственности; 2.) Смоленщина – древний очаг белорусской культуры, родина белорусских святых Климента Смолятича и Аврамия Смоленского; 3.) наивысший период развития города – “золотой век” – это времена нахождения в составе ВКЛ; 5.) Андрусовский мир 1667 года есть злодейский акт насильственного отрыва Смоленска от метрополии; 6.) население большей части Смоленщины – этнические белорусы[35].
Несмотря на то, что белорусское движение на Смоленщине развивалось слабее, чем во внутренних белорусских губерниях, работа белорусского актива и идея белорусскости Смоленщины нашли сторонников.
На I Всебелорусском конгрессе в декабре 1917 года вместе с другими присутствовали делегаты, выбранные съездом Смоленской губернии. Основная масса этих делегатов, являясь главным образом членами Белорусского Областного Комитета, выступала за культурную автономию и создание отдельной белорусской области в рамках России[36].
В конце 1917 года, одновременно с Всебелорусским конгрессом, военные белорусского происхождения собрались в Смоленске на съезд военной округа. Участники съезда передали в президиум съезда и Белорусский центральный военный комитет декларацию, в которой говорилось о поддержке автономии Беларуси в союзе с федеративной российской республикой, а также высказывались требования о создании белорусской армии[37].
Окружной съезд белорусов-военачальников принял решение о создании в этом “древнем белорусском городе” I Смоленского белорусского полка путем пополнения белорусами 322-й Витебской дружины[38].
Через некоторое время, в губернском центре будет происходить первый всегородской учредительный съезд Белорусской партии левых эсэров, на который удалось собрать около 100 человек[39].
1 января 1919 года в Смоленске было объявлено о создании Советской Социалистической Республики Беларусь, в состав которой вошла большая часть Смоленщины.
Мы видим, что белорусское движение на территории Смоленщины является не случайным. Местные особенности, популяризованные в результате многолетнего российско-польского идеологического и политического противостояния, а также использование их “будителями” в качестве мобилизационных механизмов, стали главным фактором формирования национального сознания смоленских балараусов и появления их национальных организаций.
Литература
2 D. Kupisz, Smoleńsk 1632-1634, Warszawa 2001. С.13.
3 Дариуш Хэмпэрэк. Польская поэма XVII века о великолепии Смоленска // Studi Slavistici VI (2009): 229-249. С.233.
4 Археографический сборник документов относящихся к истории Северо-Западной Руси, т. XIV, Вильна, 1904 г. С.40.
5 Гл.: «Известия АН БССР», 1955, № 5, С. 65—76.
6 Смоленская шляхта. Т. I. – М. : Русское экономическое общество, 2006. С.8.
7 Архив министерства юстиции. Дела Сената. 3.290, л.291; наказ смоленского дворянства. Сборник, т. XIV, С. 417.
8 Там же. С.417.
9 Русская старина, Том 136. с.н. , 1908. С. 603.
10 Сборник Русского исторического общества. Том 7. СПб., 1871. С. 348.
11 Гл.: Разборный список Смоленской шляхте и рейтарам и о высылке их Великого государя на службу. 1700 г.// Смоленская шляхта т. 2: Списки шляхты, хранящиеся в РГАДА. М. 2006.
12 М. Богословский. Смоленское шляхетство в XVIII веке // Журнал министерства народного просвещения. Ч. СССXXII, 1899, март. СПб., 1899.
13 С.М. Соловьев. История России с древнейших времен. Том 14. Глава 2. Падение Софии. Деятельность царя Петра до первого Азовского похода (часть 36).
14 Первая всеобщая перепись населения Российской империи 1897 г. Издание центрального статистического комитета министерства внутренних дел. Под ред. Н.А. Тройницкого. XL. Смоленская губерния. 1904. С.XIV.
15 Горизонтов Л.Е. Русско-польское противостояние 19 – начала 20 веков в геополитическом измерении // Japanese Slavic and East European Studies. Vol.24, 2003. P. 111.
16 Там же. С. 113.
17 Клетнова Е.Н. Символика народных украс Смоленского края // Труды смоленских государственных
музеев. Вып. I. Издание государственных музеев и ГУБОНО. Смоленск, 1924 г. С. 111.
18 Ф.Некифоров, В. Неверович. Историко-статистическое описание г. Дорогобужа и уезда его // Памятная книжка Смоленской губернии на 1860 г. Смоленск: Тип. Губернского правления. 1860. С. 78.
19 Еленев Ф. Польская цивилизация и ее влияние на Западную Русь. СПб., 1863. С. 82.
20 Ф.Некифоров, В. Неверович. Историко-статистическое описание города Рославля и уезда его // Памятная книжка Смоленской губернии на 1858 г. Смоленск: Тип. Губернского правления. 1858. С. 110.
21 Попов, И. Белоруссия и белорусы / Ив.Попов. – 2-е изд. – Москва: М.В.Клюкин, 1912; Сельскохозяйственная cтатистика Смоленской губернии. Составлена Яковом Соловьёвым, начальником бывшего смоленского отряда уравнения государственных крестьян в денежных сборах, на оснований сведений, собранных сим отрядом. – М., 1855; Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Геерального штаба. Смоленская губерния / сост. Генерального штаба штабс-капитан М.Цебриков. – СПБ: типография Департамента Генерального штаба, 1862: М.Н. Катков
Русский язык в Западном крае // Московские ведомости». 1869, 9 августа № 175 . и др.
22 Сельскохозяйственная cтатистика Смоленской губернии. Составлена Яковом Соловьёвым, начальником бывшего смоленского отряда уравнения государственных крестьян в денежных сборах, на оснований сведений, собранных сим отрядом. – М., 1855.
23 Живописная Россия / Под общ. ред. П.П. Семенова. – Репринт. Воспроизведение изд. 1882 г., 2-е изд. – Мн.: Беларуская энцыклапедыя, 1994. – С.442.
24 Ф.Некифоров, В. Неверович. Историко-статистическое описание города Рославля и уезда его // Памятная книжка Смоленской губернии на 1858 г. Смоленск: Тип. Губернского правления. 1858. С. 126.
25 Первая всеобщая перепись населения Российской империи 1897 г. XL Смоленская губерния. СПБ.: Издание центрального статистического комитета министерства внутренних дел. Под ред.Н.А. Тройницкого, 1904. – С. XV.
26 Попов, И. Белоруссия и белорусы / Ив.Попов. – 2-е изд. М.: М.В.Клюкин, 1912.; Карский Е.Ф. «Белорусы. Т. I. Введение в изучение языка и народной словесности». Варшава, 1903.; Дурново Н.Н., Ушаков Д.Н., Соколов Н.Н. Очерк русской диалектологии. М., 1915.
27 Тощенко Ж.Т. Этнократия: История и современность. Социологические очерки. – М.: РОССПЭН, 2003. – С. 197.
28 Гл.: Турук Ф.Ф. белорусское движение. – Б.м., 1994. – С.4
29 Антон Новина. Белорусы // Формы национального движения в современных государствах. Австро-Венгрия.Россия.Германия. СпБ., 1910. – С.385.
30 Луцкевіч, А.І. Усходняя Беларусь. Мн.: Выданне Народнага сакратарства міжнародных спраў. Мн., 1918. – С. 4.
31 Багдановіч, М.А. Беларускае адраджэнне. Мн.: Універсітэцкае, 1994. – С.9.
32 У сярэдзіне 1880-х К.П. Пабеданосцаў занепакоена дакладаў цару пра планамерную каланізацыю палякамі Смаленскай губерні і звязаную з гэтым небяспеку. Гл.: Победоносцев К.П. Великая ложь нашего времени. М., 1993. С. 507.
33 Турук,Ф.Ф. Белорусское движение. С. 9.
34 Варонка Я. Беларускі рух ад 1917 да 1920 году. Мн.: Беларускае кааперацыйна-выдавецкае таварыства “Адраджэнне”, 1991. С. 5
35 У завершанай форме гэтая канцэпцыя прадстаўлена ў кнізе: Сядура, У.І. Смаленшчына – адвечная зямля беларускага народа. Нью-Ёрк: Беларускае выдавецкае таварыства, 1963. – 44 с.
36 Д.Михалюк. Революция 1917 г. в России и белорусское национальное движение // Революционная Россия 1917 года и польский вопрос: новые взгляды. М.: ИС РАН, 2009. – С. 114.
37 Там же. – С.115.
38 Белоруская рада. 1917. № 7. – С.2.
39 Гарэцкі, Р. Браты Гарэцкія. – Мн.: Медысонт, 2008. – С. 36.