Мираслав Янковяк
Более 100 лет назад лингвисты и этнографы, изучавшие диалекты, духовную и материальную культуру, определяли границы расселения белорусского этноса. Линия, определенная, например, А. Рытихом в 1875 г. или Я. Карским в 1903 г., значительно выходила за современные границы Беларуси. Белорусы жили на территориях, которые сегодня принадлежат Украине, Польше, Литве, Латвии и России. Это касается также южной части Псковщины (не в историческом смысле, а именно той части, которая когда-то входила в Витебскую губернию, а с 1957 г. находится в пределах современной Псковской области).
Статистические данные конца XIX и начала XX века ясно показывают, что эти уезды были населены белорусами и имели явно белорусский характер. Например, в 60-х годах XIX века в Невельском уезде белорусы составляли 60,8% от всех жителей, в Великолукском и Себежском – даже 90,2% и 80,9% (для сравнения, поляков было соответственно 0,9%, 3,1%, 2,2%). Эти данные подтверждают также исследования Я. Карского, членов Московской Диалектологической Комиссии (1914 г.) и П. Бузука (1926 г.). П. Бузук лично посетил Невельский и Великолукский уезды и однозначно подтвердил белорусский характер речи местного населения. Самие жители этих земель также видели свою языковую отличительность от россиян и белорусов с юга. Бузук приводит в своей публикации слова жительницы бывшего Великолукского уезда: Нас называют пыляками (т.е. белорусами – П.Б.), когда поедем за Великие Луки, а за Невлем смеются с нас уже за то, что мы больше ныварачуем пы-росийську.
Изменения в научных подходах к вопросу языковой принадлежности местных говоров произошли после Второй мировой войны. Правда, еще в 1949 г. знаменитый лингвист Р. Аванесов отнес эти территории к белорусскоязычным, но все последующие работы (например, учебники российской диалектологии) относят эти земли к “западной зоне южнорусского диалекта”, а границей между белорусскими и российскими диалектами становится… административная граница. Эта точка зрения, к сожалению, не вызвала официального протеста белорусских языковедов.
С тех пор, как исследования Карского, прошло более 100 лет, и я решил проверить, как изменилась языковая ситуация и идентификация жителей южной Псковщины. Данные всероссийской переписи населения Российской Федерации (2002 г.) теперь очень однозначные: белорусы в Невельском районе составляют только 2,26% от всего населения (или 711 человек), подобная ситуация и в Себежском районе. Я обратился к лингвистическим материалам. Анализ распространения языковых черт, представленных в “Диалектологическом атласе русского языка” (1986, 1989 г.) подтвердил то, чего ожидал бы каждый историк или диалектолог – в большинстве случаев эти границы совпадают с бывшими границами Великого княжества Литовского, Речи Посполитой и Витебской губернии. Также Псковский областной словарь показывает, что и после II мировой войны в языке населения сохранилось много беларусизмов (батька, бацян, бульба, ведать, ён, калі, яго и т.д.). Я посетил южную Псковщину дважды – летом 2014 и 2015 г. и изучал деревни около Себежа и Невеля (наиболее северных укрепленных пунктов бывшего Великого Княжества Литовского). Червонная линия обозначает расселение белорусского этноса по говорам.
Я обратил внимание прежде всего на социолингвистическую ситуацию и вопрос национальной идентичности. Все лица, с которыми я разговаривал, очень ясно подчеркивали российскую национальность, иногда упоминали про бабушку-польку или про прадеда-поляка, но никто из них не назвался белорусом. Но более глубокое исследование вопроса принесло определенный результат. Женщина (1939 г. н.) из северной части Себежского района, которая родилась в маленькой деревне Ржавки Литовские (на другом берегу речки находятся Ржавки Русские – это бывшая граница Витебской губернии), когда я ее спросил, как называли население с Псковщины по разные стороны границы, сказала: нас называли пыляками, літвінамі, а мы их скабарями…
Такие ответы я слышал не раз, причем слова поляки, літвіны, беларусы употреблялись в качестве синонимов или как противовес относительно России. Это показывает, что в сознании местного населения старшего возраста бывшие административные и государственные деления существуют до сих пор. Поиск других следов белорусскости не принес значительных эффектов. Это не удивляет – здесь не было белорусских школ, организаций или белорусской прессы. Нет также надгробий с надписями на белорусском, но есть на польском (например, в Себежах). Белорусская идентичность не могла сохраниться на этих землях, поскольку она здесь также не имела шансов сформироваться на границе XIX и XX ст. Иначе было на Подляшье, Виленщине, Латгалии или даже на Смоленщине, где в межвоенное время функционировали белорусские школы.
Жизнь в пределах российской державы и диалекты, очень близкие к российским, вызвали и то, что местное население называет свой язык русским: У меня рускій язык, крісціянскій, рускій [женщина, 1933 г. н., д. Новахаванск]; У меня рускій, у нас всех рускій, мы все рускіе [женщина, 1932 г. н., д. Спас-Балаздынь]. Когда я углубляю тему и спрашиваю, является ли их язык таким же, каким пользуются на телевидении, тогда некоторые респонденты начинают обращать внимание на “смешанный” характер своей речи: Бывает акцент такой, сам заметишь, что эта не чисто рускій, рускій с хахлом, рускій с евреям, от поляков очень много взяли [слов] [женщина, 1925 г. н., д. Апухлікі]. Также я спросил, чем отличаются белорусы от россиян: По труду отличали, белорус очень трудаспособный, и по языку отличишь, таким похабным языком разговаривают. [На картошку говорили] бульба, лук – цыбуля, бурак, во, бураки ты там тянула, пара бураки тянуть [женщина, 1925 г. н., д. Апухлікі]. Однако те белорусы, даже в сознании жителей на юг от Невеля, находятся далеко на юг от них, и это совсем другие люди, очень отличные от них самих и их соседей. Это свидетельствует о очень интенсивном процессе русификации. Беларускость пережила в говорах, поэтому именно они стали основным объектом моих исследований.
Чтобы проверить уровень русификации говоров в сравнении с временами Карского и Бузука, я был в местностях, расположенных на северо-востоке, юго-востоке, северо-западе и юго-западе от Себежа и Невеля. В этом контексте очень хорошим сравнительным материалом могут быть белорусские говоры с латышской и белорусской стороны границы. Когда-то это был общий диалектный ареал, теперь же лица, которые на них говорят, живут в трех разных странах.
Что касается северных границ бывшей Витебской губернии, трудно уже говорить о белорусских говорах – местный язык можно уже считать российским с элементами белорусских говоров. Даже во время разговора с женщиной из Ржавок Литовских белорусские черты слышатся спорадически, даже такие отличия белорусского языка как звонкий “г” или “нескладовое у” встречаются реже, чем характерные для русского языка звуки. Также дзеканье и цеканье здесь не такое выразительное, как в соседних районах Латвии и Беларуси.
Значительно лучше выглядит ситуация на юг от Себежа и на юго-запад от Невеля, где язык местного населения можно назвать смешанной белорусско-российской речью. Мне удалось зафиксировать почти все белорусские черты, которые заметили Карский и Бузук почти столетие назад на всех уровнях языка (фонетика, морфология, лексика и синтаксис). Однако они выступают одновременно с российскими чертами. Большинство местного населения считает, что говорит по-русски, поскольку наибольшее количество российских черт можно найти именно в лексике. Наименьше в межчеловеческом общении мешает фонетика, поэтому на этом уровне структуры языка белорусские черты сохранились наилучшим образом, и именно на основании фонетики в языкознании определяется принадлежность конкретных говоров к определенному языку. Белорусская речь на южной Псковщине на протяжении последних почти 200 лет была единственным бастионом белорусскости. Но возникает вопрос: будет ли она долго сохраняться? В сравнении с временами Карского и Бузука границы ее распространения уменьшились на несколько десятков километров. Единственной поддержкой белорушчины на этих землях могут быть только торговцы из Беларуси, которые приезжают на местные ярмарки в Себеж и Невель и предлагают россиянам бульбу, цыбулю и бураки, а не картошку, лук или свеклу.
перевод на белорусский: Андрей Тихамиров
Статья появилась на английском в Belarusian Review, Vol. 27, No. 3-4.
© 2015 The_Point Journal/Belarusian Review
Печать с ****
Рубрика: Без рубрики