Пародийная поэма “Энеіда навыварат” – одно из ранних произведений белорусской литературы – была создана в начале XIX века (около 20-х гг.) и до публикации долгое время распространялась устным путем. Большой фрагмент из поэмы впервые напечатан в 1845 году в петербургском журнале “Маяк” под названием “Отрывок из Энеиды наизнанку на белорусском крестьянском наречии”, более полный её список опубликован в 1890 году в газете “Смоленский вестник” (№№ 10, 11).
Эта поэма вошла в белорусскую литературу как анонимное произведение, хотя ещё в 1905 году Евгений Карский высказал мнение о авторстве Вицентия Равинского, которую подтвердил в работе “Белорусы” [10]. Составители хрестоматии “Белорусская литература XIX века” (1988) и авторы комментариев к ней Олег Лойка и Вячеслав Рагойша утверждают, что “современный уровень белорусского литературоведения позволяет считать автором анонимной поэмы “Энеіда навыварат” В. Равинского” (1786 – 1855) [1], и поэтому поместили текст не в разделе “Анонимная литература”, а в разделе “Начинатели”. Однако кто бы ни был автором поэмы, её значение чрезвычайно важно в процессе формирования белорусского литературного языка. На протяжении более чем ста лет письменный белорусский литературный язык не развивался. Появление анонимных произведений в начале XIX века было вызвано пробуждением общественного сознания белорусского народа, стремлением иметь литературу на родном языке. Анонимные поэмы “Тарас на Парнасе” и “Энеіда навыварат” стали первыми образцами современного литературного языка.
В контексте сказанного особое значение приобретает лингвистический анализ одного из самых ранних белорусских литературных произведений – поэмы “Энеіда навыварат”.
Глубокое понимание произведения, определение фактов, которые обусловили выбор языковых средств в поэтическом контексте, возможно при анализе его языка на всех уровнях – лексико-семантическом, грамматическом, фонетическом. Однако самый важный и продуктивный – это лексический (лексико-семантический) уровень, поскольку именно в слове заключено информационное и оценочно-экспрессивное значение, через слово реализуется эстетическая функция языка произведения.
Слово создает основу произведения, передает его содержание. Чтобы осмыслить это содержание, понять его, необходимо объяснение отдельных слов и выражений, которые по различным причинам трудны для понимания. Так называемых языковых трудностей в поэме много: устаревшие слова и выражения, диалектные и простонародные слова, собственные имена, географические названия (последние требуют и экстралингвистического комментария).
Основные персонажи “Энеіды навыварат”, пародии на “Энеиду” римского поэта Вергилия (I в. до н. э.), древнегреческие боги и герои. Отсюда многочисленное употребление мифологических имен – лексем книжного происхождения, которые требуют специального объяснения (некоторые из них имеют фонетическое отличие в различных редакциях): Зевс (Зевес, Зявес) – верховный бог, царь и отец богов и людей; Юнона – богиня семейного благополучия, покровительница женщин и брака, жена Зевса; Венера (Вянера) – богиня любви и красоты, дочь Зевса; Эол (Яол) – бог ветров; Барей – бог северного ветра; Нот (Норд) – бог южного ветра; Эвр (Явул) – бог восточного ветра; Зефир – бог западного ветра; Нептун (Няптун) – бог морей; Эней, Энеянка, Яней (Янеюшка) – легендарный герой Троянской войны; Дидона (Дзідона) – мифологическая основательница Карфагена (Карпагена).
В списке первой редакции 1845 года начальное э последовательно передается согласно белорусскому живому произношению через я, в редакции 1890 года – через э (так подано и в хрестоматии 1988 года). В нехарактерном живой речи сбеге согласных ус (Зеўс) между согласными возникает гласный полного образования [e] Зевес, Зявес. В публикации 1845 года передается якание и дяканье (Няптун, Вянера, Зявес, Яней, Дзідона), вставной [в] перед [у] (Явул), замена звука [ф] на [п] (Карпаген). На наш взгляд, и в современных изданиях поэмы нужно сохранять передачу имен согласно тогдашнему произношению, что больше соответствует первозданным вариантам поэмы, если учитывать непосредственную связь языка поэмы с народной речью. Отдельного объяснения требуют названия Бакціха (Бахціха), Чыжаўскія харомы, Шчучча (Шутца). В литературе они толкуются неоднозначно. Рассмотрим каждое название и приведем их в контексте изданий 1845 года [5] и 1953 года [7] – последнее является сводной редакцией, в основу которой положен текст брошюры Я. Карского “Белорусская Энеида наизнанку” (Харьков, 1908). Обратимся к поэме:
Кали хто видзеу, як Бахциха
Нямецко пиво задаетсь?
Подымется яно, якъ лихо,
Запенитса, чаны ажъ розно претсь… (1945)
Паводле: Хрэстаматыя па беларускай мове. Ч. 2. Мінск: Выд. АН БССР
Калі хто відзеў, як Бакціха
Нямецка піва задаець,
Яко яно падымець ліха,
Запеніцца ды розна прэць…(1953)
Паводле: Энеіда навыварат. Тарас на Парнсе. Мінск: Дзярж. вуч. -пед. выд-ва БССР, 1953.
В заметках к поэме (изд. 1953 г.) Бакціха толкуется как фамилия владелицы пивного погреба в Бешенковичах. Но есть и другое толкование: Бакціха – это не собственное имя, а занятие женщины – торговки пивом [6]. Сама же название берет начало от имени мифологического бога веселья, вина – Бахуса. П. Шаўцоў высказывает и другую версию: пиво продавалось в больших кувшинах, которые назывались бакшты и изготавливались из глины, дерева, стекла во многих местах Беларуси. Мастеров, которые занимались бакштарским ремеслом, называли бакштарамі. Сохранились и топонимические названия Бакшты (деревни в Ивьевском и Щучинском районах) от наименования профессии жителей. Авторы комментариев к хрестоматии 1988 года связывают название с фамилией известного смоленского пивовара Баха.
Обратим внимание на то, что в словаре Ивана Насовича зафиксирована лексема Бахус ‘1) пьяница; 2) высокорослый, дородный мужчина’ [3]. Если люди из деревни не знали о боге Бахусе, то слово бахус (пьяница) было известно на Могилевщине. Читаем поэму далее:
Дапрець Янеюшка да Рима,
И тама будзець ёнъ Царемъ;
Палепши Чижовских хоромъ
Поставитсь камены полаты… (1845)
Дапрэць Энеянка да Рыму
І будзе тама ён Царом;
Палепшы Чыжаўскіх харом
Паставіць каменны палаты… (1953)
Чыжаўскія харомы – роскошный дворец князя Пацёмина на его родине, в деревне Чыжава Духовской округи на Смоленщине. В этом случае автор закладывает вертикальный контекст: под Чыжаўскімі харомамі зашифровано имя князя Пацёмкина, фаворита Екатерины II, которого люто ненавидел народ.
И далее:
«Глядзи, яки то оборванцы! Цы смоль вы у Шутца везитсё» (1845).
“Глядзі, які-ж то абарванцы! Ці смоль вы з Шчучча вязіцё?!” (1953). В комментариях 1953 года читаем: смоль – ‘смола’, в хрестоматии 1988 года толкования нет. П. Шаўцоў отмечает, что смоль – это сырьё (сухое смолистое дерево, пни, корчи, сучья хвойных деревьев), из которого делали дёготь [6]. В. Даль подает лексему смольё, одно из значений которой ‘пни, комли и корни хвойные, из которых добывают смолу’ [9].
Лексему Шчучча авторы комментариев к изданиям 1953 года и 1988 года толкуют как собственное название местности на Смоленщине – ‘название озера и села на его берегу в соседнем с Духовским Парецком повете’ [1]. Обратимся и к другим изданиям: к тексту брошюры Я. Карского в “Смоленском веснике”, к списку Б. Залеского [6]. Лексема Шчучча подается то как собственное название, то как общее, во всех ранних списках этого названия нет.
Удумаемся в содержание произведения. Почему Дидона называет троянцев оборванцами? Да и сами они про себя говорят:
Глядзі, як мы парасшарпалісь,
Аж сорам свеціцца наскрозь,
Ўсе лапці розна растапталісь,
Сарочкі чорныя, як вось.
Если принять во внимание, что смоль – это ‘сырьё’, то во время заготовки её из сучьев, пней, корчей, хвойных деревьев очень обдиралась и обшарпывалась одежда и обувь. Вот почему Дидона решила, что незнакомые ей люди – заготовщики сырья.
Разное звучание лексемы – Шчучча, Шутца, Шутча, ошутча – наводит на мысль, что это – переиначенное сучча. Тогда строки из поэмы нужно понимать так: “Глядзі, што гэта за абарванцы! Ці смоль вы з сучча везіцё?”. На пользу этой мысли свидетельствует тот факт, что в первой публикации 1845 года есть примеры замены звука [ч] на [ц], так называемое цоканье: кацатыхъ – качатыг (лопатное шило, спица), пецке – печке, на перапецке – на перапечкі, вецно – вечна, за цемъ – за чым. Элементы цоканья встречаются в говорах на самой северной Витебщине и Могилевщине. В лексеме Шутца [ц] – результат изменения [ч] на [ц]. В других изданиях – Шутча, ошутча. Начальный [ш] – также изменение с > ш. В послереволюционных публикациях невыразимую лексему Шутца, шутча связали с географическим названием Шчучча.
Лексико-семантический анализ поэмы показывает, что в произведении много слов и выражений, грамматических форм, которые не употребляются в современном литературном языке. Многие из них присущи народно-диалектной речи, есть историзмы. Такой анализ требует тесной связи со содержанием произведения.
В самом начале поэмы употребляются слова, которых сегодня нет в литературном языке.
Яней дзяцюкъ вишъ быу хупавый,
Парнюкъ няувошта украсiу
И пак удауся нелукавый:
Даступен, весел, не спясiу,
А Греки вайну нарабілі,
Як ляда Трою так спалили… (1845)
Жыў-быў Эней, дзяцюк хупавы,
Хлапец няўвошта украсіў;
Хоць пан, але удаўсь ласкавы,
Даступен, вецел, неграбліў.
Ды грэкі вуйму нарабілі:
Як ляда Трою ўсю спалілі. (1953)
Слово хупавы ‘спритный’, няўвошта ‘надта, вельмі’, украсіў ‘прыгожы’, неграбліў ‘неганарлівы, нефанабэрысты’ не зафіксаваны ў сучасных абласных слоўніках. Лексема вуйма ‘шмат, многа’ русская, но передается в белорусской огласовке с приставочным [в]. Швыдка зафіксавана в И. Насовича со значением ‘скора’ [3]. Есть однокоренной прилагательное швыдкі ‘спритный, проворный, бойкий’ и в современных областных словарях.
Слово тарадзейка встречается только в издании 1845 года.
Швыдчэй насоуку дай мне, Геба!
Да у торбу паложь мне хлеба,
Впряги паулина у торадзейку
Спряги яичню да индзейку…
Словарь И. Насовича подает другой фонетический вариант: тарадайка ‘лёгкая летняя павозка’ [3]. Возможно, фонетическая замена в поэме вызвана рифмой – тарадзейка / индзейка. В “Толковом словаре белорусского языка” занатавана как разговорная лексема таратайка ‘лёгкая на двух колах павозка’.
Издание 1845 года: Ахъ! Ты лякруцина, зладзей! В издании 1890 года Ахъ ты, някруцина, зладзей! Понятно, что слова лякруціна, някруціна образовались от рекрут ‘в дореформенной царской России солдат-наборщик’. Но в поэме лексема имеет другой, негативный смысл — ‘шельма, кепскі чалавек’. Изменения в звучании произошли в результате ассимиляции, просматривается еще и связь с народной этимологией – тот кто крутит, прахвост. Требуют объяснения и многочисленные слова в следующих строках:
Ачухаўшысь, ўскрычаў Эней:
“О, цар-царэвіч, тат Нептун!
Не буду прад табой брахці,
Змілуйся, мора ты зміры.
Картузнай я прышлю цяртухі,
Сударскай моцнае сівухі,
А грошы з тайстры сам бяры!”
(В издании 1845 года – кабашной цяртухи; смашныя сивухи; а грошы сам зъ машны бяри.)
Цяртуха ‘нюхацельная табака’, картузная цяртуха ‘табака найлепшага гатунку, якая захоўвалася ў картузе’. Сударскай (гасударскай) и кабашной – понятия синонимичные, они имеют значение ‘государственной, царской, которую продают в кабаках’. Тайстра – фонетический вариант лексемы кайстра ‘мешочек’, машна – ‘денежный мешок’.
Персонажи поэмы – древнегреческие боги и герои, действия также происходят не на белорусской земле. Но, воспользовавшись пародийной формой, автор показал характерные особенности жизни своего народа в начале XIX века. Степан Майхрович, известный белорусский литературовед, в 60-е гг. прошлого века писал, что “это чисто народная поэма по духу и по форме… памятник белорусского языка… Автор наделил своей пародии заметный национальный колорит… отразил также некоторые типичные черты крестьянского быта…” [7]. В поэме звучат не только античные имена. Троянцы показаны как простые крестьяне, зовутся по-белорусски – Апанас, Піліп, Пракоп, Саўка:
Пашпорты-жъ дзержытсь Апанасъ
……………………………………………………
Пилипъ нашъ лепитсь горлачи,
Пракопъ же къ ступе талкачи;
А Саука зелье усяка знаетсь,
Дзицём ёнъ вогник атсекаетсь… (1845)
Лексика поэмы преимущественно бытовая, которая отражает язык белорусского крестьянина, его национальные черты. Достаточно вспомнить названия одежды Венеры: андарак з насоўкай (в изд. 1845 г. – кабатъ съ насоўкай), кавярзні з падплётам (в изд. 1845 г. – съ наплётомъ), анучкі рабыя, кужэльны балахон, папранік. Лексемы андарак ‘саматканая ў палоску або ў клетку спадніца’, анучкі ‘кавалак тканіны абгортваць ногі’ широко бытуют на всей языковой территории Беларуси и вошли в словари литературного языка. Балахон (одежда широкого кроя, которую раньше носили крестьяне) у Венеры самый простой, из кужалю, поверх одежды она надела насоўку – накидку, на ногах у неё лапці, подпертые для прочности кожаными ремешками – кавярэзні, под хустку уложила папранік ‘абручык, абцягнуты матэрыялам, які надзяваецца на галаву’. В словаре И. Насовича лексема попряник толкуется как перник. Возможно, выражение папранік ў хустачку ўлажыла имеет другой смысл – уложила в хусточку угощение, когда шла к Зевсу на поклон.
Белорусской крестьянской женщиной рисует автор и богиню любви и красоты Юнону. Как и Венера, она одевается в народный строй:
Панёву швыдка нахапіла,
Кашэль сачнямі налажыла,
Ў калёсы села, пакацілась,
Якраз ў Эола апынілась.
Панёва ‘спадніца, якая складаецца з некалькіх, нашытых у даўжыню палосак’. И. Насовіч отмечает, что панёвы носили в некоторых местах Могилевской и Минской губерний [3]. Аречи, не с пустыми руками ехала Юнона к Эолу, а везла подарок – кашэль с сачнями. В этой связи, видимо, и перник был угощением Зевсу, к которому “пайшла на паклон” Венера. Обратим внимание на то, что все персонажи – и боги, и троянцы – обуты только в лапці – крестьянскую обувь.
Троянцы в поэме – это простые люди, белорусские крепостные крестьяне:
Мы ўсе з траянскага прыходу
Сударскі [зяржаўныя] перад тым былі…
Занятак у траянцаў сялянскі, пра што сведчаць лексемы, якія абазначаюць розныя промыслы і дзеянні, звязаныя з імі:
Мы ўсяку паншчыну смякаем:
У бровара глязець як, знаем,
Загнеткі, сундукі рабіць,
На бочкі абручы набіць.
Піліп наш лепіць гарлачы,
Пракоп-жа ступы, таўкачы… (1953).
Глядзець у бровар ‘працаваць на вінакурным заводзе’, рабіць загнеткі ‘ямкі на прыпечку, куды зграбаюць жар з печы’, гарлач ‘гліняны збанок’, рабіць ступы, таўкачы. Из перечисленных лексем гарлач и загнетка территориально ограничены, они присущи говорам восточных районов Могилевщины [8].
В поэме много названий блюд белорусской кухни: глазуха ‘яешня’, гушча ‘суп з ячных круп і бобу’, жур ‘аўсяны кісель’, камы ‘бульбяная каша’, крупеня ‘густы крупяны суп’, кулага ‘густа звараная жытняя мука’, мякотнае ‘страва з нацёртай бульбы, морквы’, мялянік ‘пірог’, перапечкі ‘праснакі’, руднік ‘кісель’, саладуха ‘ежа, прыгатаваная з жытняй мукі, заквашанае, рэдка разведзенае цеста’, смажэня ‘варэнне’ (у І. Насовіча ‘варенье, сок’ [3]). Мязга – гэта гарбузовыя семачкі, мязюм – разынкі.
Некоторые исследователи считают, что мялянік – это молитвенник, который был настольной книгой в каждом доме. Внимательно прочитаем текст:
Ўзышлі ў святліцу, пераксцілісь,
Эней і “Вотча” прачытаў.
За стол ўсе порадам садзілісь,
Мялянік на стале ляжаў.
Дыдона варыва ўлівала,
Шматкамі мяса ў місы клала
І забяляла малаком.
Трупаціла яна крупеню,
Яечню, руднік, смажэню,
Каму пячэню з часнаком;
Былі й салодкія пацешкі:
Вяземскі пернікі, арэшкі,
Мязгі й мязюму рашаты. (1953)
Когда проследить за последовательностью подачи блюд, то увидим, что кисели, варенье, печенье, пряники Юнона подавала во вторую очередь, решета семечек и изюминок на закуску. Так почему нет среди блюд мяляніка? Когда и как его ели? Видимо, есть рациональность считать мялянік не названием блюда, а молитвенником, тем более, что в “Смоленском весніку” (1890) подается название мяленік, близкое к маленне, молиться.
Для создания языковых образов автор использовал разнообразные приемы и средства, что дало возможность нарисовать правдивые картины жизни народа, его быт. Он тщательно отбирал из тогдашней живой речи яркие, колоритные, ёмкие, эмоционально окрашенные слова и выражения, простонародные и иногда даже грубоватые. Так, характеризуя Энея, Юнона говорит Эолу: Эней – то зводнік, буянец, злодзей, канаводнік. Троянцы также все латрыги (гультай, распуста), все абібокі и юрыгі (распусники, юрливые).
Употребление простонародных слов, вульгаризмов – характерная особенность пародийного, бурлескного жанра, который имеет целью снижать, упрощать то, о чем в классических поэмах говорилось высоким стилем. Отсюда и ориентация на разговорно-бытовую народную речь. Описывая богов и других героев, автор стремится свести их с Олимпа на землю, показать как простых людей с их положительными и отрицательными чертами, приблизить произведение к живому народному повествованию, с страниц которого возникали бы картины народного быта, слышалась бы деревенская речь. Действия богов передаются через глаголы чаще с стилистически заниженным оттенком: Эол лапці лыкам падплятаў… заскробся, барадой патрос, разгладзіў вусы, пацёр нос, зажыў у ноздру табаку, зачхаўся ўвесь, замармытаў; а Зеўс тады сядзеў у клеці, — гарэлку з мёдам там сцябаў, без сораму, як малы дзеці, з падоння пальцам калупаў; Эней пачухаўся, паскробся, на ногі лапці падвязаў, з палацей да кута дагробся…; Расхарапушыўся Эней, аж іскры сыплюць ад лапцей… (расхарапушыўся ‘разошёлся’).
Источник творчества автора поэмы были живые народные говоры и язык фольклора. Из них он черпал многочисленные сравнения, фразеологизмы, отдельные языковые обороты: вот я скручу тебя в табаку; с троянцев вытисну масло; скаштуете дубины; ноздри рожном утрут; подпустит хви́гля; закручу́ голову; булькать будет пузырями [утопиться]; со света сведу; со всех глуздоў их сцебане; Барей с похмелья как вапер [вепр, кабан], лежит в светлице на казёнке; рожном в море, как собаке; девку украсивую, сладкую как с медом сливу; да, как в трасце, он завыл; сорочки черные, как вот; дуда верлюем [медведем] тут равела; сапелка [дудочка] гусыней шипела и другое.
Некоторые сравнения имеют социально заостренный смысл: А как Юнона была злая, как паня наша, так лихая (1845) – в поздних изданиях: Но Юнона, баба злая, адроддзя панскага, ліхая!; [троянцы] бегут, как батраки с плена.
Анализ поэтического произведения на лексико-семантическом уровне показал, что в поэме много регионализмов, характерных для говоров северо-востока Беларуси. Есть в тексте поэмы фонетические и грамматические регионализмы. Более широко они отражены в дореволюционных изданиях. В публикациях 70 – 90 гг. ХХ века местные языковые черты, фонетические и грамматические, “пришиты” под правила современной орфографии и грамматики и не дают достаточного материала для выяснения особенностей складывания литературного языка на его раннем этапе.
В дореволюционных изданиях поэмы засвидетельствовано диссимиляционное якание (ина, нихай, дзисяцкаго, сцибаў, змикаемъ, визицё, цибе, сибе, восинь, маишь, знаишь), отличие твердого и мягкого [р] (царъ, рожномъ, крупеня, харты и зарявела, спрягла, бряхун, горя, впряги); сохранение заднеязычных перед гласными переднего ряда (к жёнке, на казёнке, воки, спряги, впряги); употребление окончания –іць (-ець, -эць) в глаголах 3-й лица единственного числа I спряжения настоящего и будущего времени (будзіць, сцягніць, знаіць, адклікаіць, задаець, завядзець, плывець, прэць, дапрэць); постфикса –сь в возвратных глаголах (вярнулась, пакланілась, парасшарпалася, растапталіся, ачуцілісь, прыелась); полного окончания прилагательных мужского рода (хупавый, нелукавый). Все эти черты – особенности витебско-могилевской группы говоров, северно-восточного диалекта, которые играли главную роль в начале формирования современного белорусского литературного языка. Лингвистическое прочтение текста поэмы “Энеіда навыварат” дает основания сделать следующие выводы: не имея образцов белорусского литературного языка, автор поэмы выступил на литературной ниве как новатор, взяв за основу живую разговорную речь фольклорных произведений, создал первое крупное произведение белорусской литературы. В отборе языковых выразительных средств автор шел в направлении максимального использования элементов народно-разговорной речи, творчески обрабатывая их. Анализ языка поэмы дает ценный материал для выяснения особенностей формирования литературного языка белорусской нации.
ЛИТЕРАТУРА
-
Беларуская літаратура ХІХ стагоддзя: Хрэстаматыя. – Мінск: Выш. шк., 1988. – С. 65 – 69, 454 – 455.
-
Бялькевіч І. Краёвы слоўнік усходняй Магілёўшчыны. – Мінск: Навука і тэхніка, 1970.
-
Насовіч І. Слоўнік беларускай мовы. – Мінск: БелСЭ, 1983 (факс. выд.).
-
Слоўнік беларускіх гаворак паўночна-заходняй Беларусі і яе пагранічча. Т. 1 – 5. – Мінск: Навука і тэхніка, 1979 – 1986.
-
Хрэстаматыя па гісторыі беларускай мовы. Ч. 2. – Мінск: Выд. АН БССР, 1962.
-
Шаўцоў П. Спрадвечнае. – Мінск: Маст. літ., 1973. – С. 32 – 33, 78 – 87.
-
Энеіда навыварат. Тарас на Парнасе. – Мінск: Дзярж. вуч-пед. выд-ва БССР, 1953.
-
Юрчанка Г. Дыялектны слоўнік: З гаворак Магілёўшчыны. – Мінск, Навука і тэхніка, 1966.
-
Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 1 – 4. – Москва: Гос. изд-во иностранных и национальных словарей, 1955.
-
Карский Е. Белорусы: Очерки словесности белорусского племени. І. Народная поэзия. Т. 3. – Москва, 1916.
(Роднае слова. – 2005. — № 12. – С. 31 — 34)