Участвует историк Олег Трусов
В начале осени 1739 года жена небогатого помещика, владельца деревни Чижово Духовщинского уезда, Дарья Васильевна, ожидавшая ребёнка, увидела необычный сон — на неё накатилось солнце. Вскоре родился сын. Жить ему было суждено всего чуть более 50 лет. Но какой жизни! Надпись на роскошном погребальном катафалке гласила:
“…наиусерднейший сын Отечества, присоединивший к Российской империи: Крым, Тамань, Кубань, основатель и создатель победоносных флотов на южных морях, … основатель и создатель многих городов, покровитель наук, искусств и торговли…” И это не было преувеличением. Действительно, он из тех людей, которые составляют славу и честь России, Смоленщины. Его имя — князь Григорий Александрович Потёмкин-Таврический.
Вячеслав Ракицкий: “Неужели действительно князь Потёмкин — белорус?”
Олег Трусов: “И не только князь Потёмкин. Вся смоленская шляхта, по происхождению, белорусская, и предки Потёмкина живут на Смоленщине ещё с XVI века”.
Ракицкий: “А зачем белорусам сегодня присоединять к своей истории, к своему сознанию такую не самую привлекательную личность, не очень однозначную даже для российской истории?”
Трусов: “Надо знать основателя Черноморского флота, основателя таких городов, как Херсон, Севастополь, Симферополь. И, кстати, Потёмкин был владельцем Кричева. В Кричеве стоит трёхэтажный дворец, построенный этим князем. Так что это личность, на все сто процентов принадлежащая белорусской истории”.
Ракицкий: “А кем он себя сам считал?”
Трусов: “Трудно сказать. Но вся смоленская шляхта хорошо знала белорусский язык. Во время переписи 1897 года 65-70 процентов жителей почти всех уездов Смоленщины назвали себя белорусами. А в начале XX века количество людей, которые называли себя белорусами, уже достигало 75-80 процентов. Это — статистика советских времён”.
Ракицкий: “И тем не менее, это — короткий для истории отрезок времени. Смоленская же история насчитывает столетия. И земли Смоленщины много раз переходили из рук в руки — то присоединялись к Великому Княжеству Литовскому, то к Российской империи”.
Трусов: “Смоленские земли — этнически чистые. На них испокон веков жили прежде всего кривичи. И даже известный советский академик Борис Рыбаков писал, что “Смоленщина — это государство кривичей среди русских земель”. Кривичские истоки Смоленщины не отрицали даже советские историки. А если кривичи — не белорусы, то кто они?”
Ракицкий: “Историки не могли опровергнуть, но, мы это хорошо знаем, порой правители пытаются перехитрить историю, и на определённое время им это как будто и удаётся. По крайней мере, перехитрить тех же историков. Так как же так случилось, что на этих землях не произошло той агрессивной русификации, которая была политикой Российской империи?”
Трусов: “Смоленщина попадала в Российскую империю по частям. Первая часть вместе со Смоленском окончательно попала в состав Московии после войны середины XVII века, когда в 1667 году в деревне Андрусово Смоленск передали Москве. Однако передали вместе со всем населением. И белорусская шляхта, чтобы не потерять свои владения, присягнула на верность российскому царю, и царь не стал её выселять, как в иных регионах, в Сибирь или на север. А потом, когда забрали следующую часть Смоленщины — Мстиславщину — после первого раздела Речи Посполитой, вся активная русификация пошла на запад. Русифицировали прежде всего Могилёвщину, Витебщину, Минщину, чуть позже — Гродненщину. А про Смоленщину как будто забыли, потому что шляхта служила верно, вся она перешла в православие. Смоляне оставались белорусами, более того — их укрепили населением, вывезенным из центральной Белоруссии”.
Ракицкий: “Так кто виноват в том, что Смоленщина так и не русифицировалась? Шляхта же служила верой и правдой российскому царю. Шляхта же приняла православие”.
Трусов: “И потом, во второй половине XIX века, эта шляхта примет самое активное участие в белорусском возрождении”.
Ракицкий: “Почему?”
Трусов: “Потому что Смоленск был центром белорусского гуманитарного очага. В XV-XVI веках именно в Смоленске были созданы все белорусско-литовские летописи. Здесь была написана знаменитая Радзивилловская летопись, которая содержит около тысячи рисунков. Смоленск был культурным центром средневековой Белоруссии. Россияне всегда требовали от соседей, чтобы они отдали Смоленск и Киев. Они считали, что если завладеют этими городами, то тогда вся так называемая “русская” земля, а это значит, Украина и Белоруссия, станет российской”.
Ракицкий: “Вернёмся к личности Потёмкина. А могло ли быть так, что вдруг, при определённых условиях, он почувствовал бы себя белорусом? И что тогда было бы?”
Трусов: “Если бы, к примеру, Речь Посполитая усилилась, и если бы Август Понятовский, который тоже имеет белорусские корни, был сильным королём, то не исключено, что на определённых условиях Потёмкин со всей своей территорией и со всей этой шляхтой снова вернулся бы в Речь Посполитую, как не раз и бывало со смоленской шляхтой. Она всё время выбирала себе более сильного правителя и не раз перебегала то с востока на запад, то с запада на восток”.
Ракицкий: “И Потёмкин стал бы завоёвывать новые города уже для Великого Княжества Литовского, Белоруссии?”
Трусов: “Не сомневаюсь. Тем более что вся смоленская шляхта была очень воинственной. Она от Петра Первого даже получила похвальную грамоту, потому что они воевали отдельно от россиян, имели свои собственные драгунские полки. Кстати, смоленская шляхта вместе с полоцкой взяли Измаил”.
Ракицкий: “Как и когда к жителям Смоленщины всё же пришло белорусское самосознание?”
Трусов: “Оно пришло во второй половине XIX века, благодаря известному деятелю Носовичу. Живя на Смоленщине, в Мстиславле, Носович создал первый большой белорусско-русский словарь. И в этом словаре мы видим смоленский диалект. Потом возьмём династию Горецких, которая происходит из Богатьковщины Смоленского уезда. И даже в советское время мы находим там выдающихся деятелей, которые не отказывались от своего белорусского происхождения. Например, выдающийся поэт Александр Твардовский. Сама фамилия указывает на его белорусскость, что он из смоленской шляхты”.
Ракицкий: “Почему здесь, на самом востоке Белоруссии, произошли такие уникальные для белорусской истории процессы?”
Трусов: “Они произошли на границе двух культур. Ещё из собрания Киркора пословиц Смоленщины становилось понятно, что самой популярной пословицей там была “бойся москаля — москаль хуже чёрта”. На Смоленщину всё время нападали представители евразийской культуры. Смоленщина и Вильня были двумя столпами белорусскости. Там писались летописи. Там строились храмы. Там создавалась белорусская история. И окончательная утрата Вильни и Смоленска одновременно, а это произошло в 1919 году, привела Белоруссию к упадку, свойственному ей на протяжении почти всего XX века”.
Ракицкий: “Читаем историческую литературу, изданную в России. Слышим через российские средства массовой информации, что Смоленск — “исконе и истинно русский город”. Когда он таким стал?”
Трусов: “Первая попытка назвать его таким была сделана в самом начале XVI века. Это — 1503-1504 годы, когда российские власти, а тогда они назывались московскими, выставили претензии на Смоленск и Киев. Именно с этого времени они повсюду называли этот город “истинно русским”.
Ракицкий: “Приезжаю в Смоленск. Вижу этот город. Но не вижу в нём белорусскости. Что сталось с этим городом в XX веке, которое отражается в нашем сознании?”
Трусов: “В XX веке последний подъём белорусскости на Смоленщине был в 20-х годах. Тогда белорусское советское правительство ставило вопрос о передаче части Смоленщины в состав БССР, и были определённые договорённости в этом деле. Это — пограничные уезды или поветы, и там существовали белорусскоязычные школы, выходили на белорусском языке газеты. Возможно, к концу 30-го года ещё четыре или пять поветов Смоленщины стали бы белорусскими. Однако начались сталинские репрессии. А потом ужасная война этому полностью помешала. Фронт там стоял два года — с 1941-го по 1943-й. И автохтонное население Смоленщины было физически либо уничтожено, либо вывезено в эвакуацию далеко, в Сибирь. И заселяли уже Смоленщину люди со всего Советского Союза. Только 29 тысяч жителей Смоленщины сейчас называют себя белорусами”.
Ракицкий: “Что происходило с этими землями в конце XX века?”
Трусов: “Всегда, когда начинается возрождение, Смоленщина активно в нём участвует. Так произошло и в конце прошлого века. Как раз в 1990 году я был в составе белорусской депутатской делегации, которая в Москве встречалась с депутатами российского парламента от Смоленщины и вела с ними переговоры о возможном возвращении части Смоленщины в Белоруссию путём референдума. Тогда как раз в СССР был принят Закон о референдуме. И мы удивились одержимости всех смоленских депутатов в этом вопросе. Они, как выяснилось, хорошо знали своё этническое происхождение. И они сказали нам: “Ребята, как только будет референдум, мы пойдём в Белоруссию, потому что в Белоруссии живётся лучше”. И если бы не скорый развал Советского Союза, не исключено, что мы бы смогли осуществить то, что не сумели осуществить в конце 1920-х годов наши предшественники — вернуть хотя бы несколько самых белорусских районов Смоленщины. Самое интересное, что как только Лукашенко и Ельцин придумали так называемое союзное государство, элита Смоленска тут же выступила с предложением столицу этого союзного якобы государства создать в Смоленске. Они даже показали мемориальные доски, что именно там была создана БССР”.
На переговорах с послами Великого Княжества Литовского в 1503-м и 1504-м годах российские дипломаты заявили, что вечный мир с Великим Княжеством не может быть подписан, пока под властью литовских князей остаются российские земли:
“Ано не то одно наша отчина, кои города и волости и ныне за нами: и вся Русская земля, Киев и Смоленск и иные города… з божьею волею, из старины, от наших прародителей наша отчина”.