Татьяна Володина
Провинциальная историография начала активно развиваться в России в послереформенное время. Как показано в работе В. Бердинских, в великорусских губерниях интерес к региональной истории имел несомненную связь с либерально-демократическими идеями 1860-х гг.[1] Усилиями местных историков стала формироваться мысль о значении не только централизации, но и децентрализации. Смысл такого областничества состоял в убеждении: Россия — это не только Москва и Петербург, не только дворцы и министерства, канцелярии и штабы; «Мы» — это тоже Россия. А значит, русскую историю можно было изучать не только из Петербурга, но и из Вятки, Рязани, Нижнего Новгорода. В фокусе внимания оказывалось развитие «областей» и самодеятельность народа.
Внешне похожие, но весьма различные по сути процессы мы можем наблюдать в деятельности местных историков и краеведов национальных окраин Российской империи. Здесь тоже наблюдался рост интереса к местной истории. Но если вятские любители старины своими работами доказывали тезис «Мы — это тоже Россия», то их коллеги из Вильны, Риги или Киева, которые в большинстве разделяли убеждение «Мы — это не Россия», оказывались перед ещё более сложным вопросом: «В таком случае кто мы?» Особенно остро проблема прочтения прошлого в поисках ответа на этот вопрос стояла в тогдашнем Северо-Западном крае. Острота определялась, во-первых, наличием в польской историографии развитой традиции «ягеллонской Польши», которая связывала золотой век польской истории с периодом XIV — конца XVI вв. и рассматривала Великое Княжество Литовское в неразрывной связи с этой историей. Во-вторых, фактор восстаний 1830—31 гг. и 1863 г. придавал археологическим находкам, музейным экспонатам и историческим работам характер аргументов, которые поддерживали историческую правоту конфликтных сторон. Все эти соображения необходимо учитывать при рассмотрении феномена «краевой» историографии.
Адам Киркор
Слово krajowy в переводе с польского языка имеет два значения: 1) отечественный, местный; 2) национальный, общегосударственный, общепольский. На протяжении XIX в. можно отметить некоторый дрейф в самосознании многочисленных уроженцев Западных губерний. Дрейф этот нашёл, в частности, отражение в расхождении двух значений слова. Семантическое противостояние «местного» и «всепольского» отражало тяжёлый и болезненный процесс рождения представлений об идентичности огромной территории от Смоленска до Белостока. К началу XX в. движение «краевцев» начало уже оформляться идеологически и политически: в публицистике, документах и программах политических партий. В глазах тех, кто воспринимал «край» как нечто единое и отличное как от «Польши», так и от «России», первоочередной задачей было найти тот фундамент, на котором можно было бы возвести здание своей «особенности».
Задача была нелёгкой, ибо мощнейшее культурное влияние шло с Запада и с Востока. Классик белорусской литературы Янка Купала в трагикомедии «Тутэйшыя» в гротескной форме показал претензии России и Польши на пограничные земли и дал сатирическое воплощение этих претензий в образах «западного учёного» и «восточного учёного». Первый носит кунтуш и конфедератку, ходит с бритой бородой и пышными усами, второй одет в «поддёвку» и «косоворотку», на ногах у него длинные сапоги, а борода — небритая, лохматая. Они ведут исследования, расспрашивают местных жителей, записывают предания. Но там, где восточный учёный вносит в свои дневники: «Природа в Русском Северо-Западном крае велика и обильна», западный отмечает: «Пшырода на Польскіх Крэсах Всходніх надзвычай буйна і богата». Превращение древнего моря в Пинские болота первый объясняет «вредными климатическими веяниями с Запада», а второй — «вредным влиянием с Востока»[2]. Однако пьеса Янки Купалы была написана в 1922 г., и в это время сама уже являлась феноменом развития белорусского национального самосознания. В XIX в. всё было иначе, до «белорусскости» было ещё далеко, но деятельность по выработке взгляда, отличного от позиций «западного» и «восточного» учёных, уже началась, и важнейшей составляющей её было изучение и интерпретация прошлого края. Значительный вклад в этот процесс внесли представители виленской исторической школы[3].
Среди деятелей, выполнивших активную роль в развитии «краевого» истолкования прошлого, заметное место занимает Адам Гонорий Киркор (в русской традиции Адам Карлович) — известный археолог, этнограф, историк и издатель. Но с определением, которое можно было бы применить к этим существительным, дело не такое уж и простое. В современных белорусских работах Киркора причисляют к «белорусским» учёным, польские учёные считают его «поляком», а литовские авторы полагают, что Киркор «находился между Литвой, Польшей и Белоруссией»[4].
Адам Киркор родился в 1812 г. в местечке Сливине Могилёвской губернии. Относительно социального статуса его отца встречаются разные мнения — униатский священник, мелкий землевладелец или даже однодворец. Образование Киркор получил в Могилёвской гимназии и Виленском шляхетском институте. В конце 1830-х гг. он обосновался в Вильне, непродолжительное время служил в губернском правлении секретарём. Но чиновничий путь не казался ему привлекательным, и вскоре он целиком посвятил себя историческим, этнографическим работам и издательской деятельности. Он стал членом, а потом секретарём губернского статистического комитета, деятельно сотрудничал с Виленской археографической комиссией. С 1855 г., когда был создан музей древностей, Киркор занял должность его хранителя. Он широко развернул издательскую деятельность: в 1850—54 гг. издал «Памятные книжки Виленской губернии», в 1857—63 гг. — альманах «Teka Wileńska». В 1859 г. приобрёл собственную типографию, а с 1860 г. стал редактором-издателем «Виленского вестника». Это были золотые годы Адама Киркора. В Вильне он контактировал с близкими по духу людьми (Е. Тышкевич, Т. Нарбут, Н. Малиновский, И. Ходзько и др.), которые охотно предлагали для его изданий свои исторические и литературные работы. Собственные работы по истории, археологии и этнографии Киркор помещал не только в местных изданиях; его статьи печатались в Москве и Петербурге. «Виленский вестник» из слабого полуофициального органа превратился в интересный журнал, а количество его подписчиков увеличилось с 400 до 3000 человек.
Восстание 1863 г. положило конец всему этому. Сам Киркор не присоединился к мятежникам, но стало ясно, что даже при сохранении лояльности он превратился в persona non grata. Административная переписка сохранила драматические подробности того, как его «выдавливали» из сферы издательской деятельности[5]. Вынужденный, согласно приказу М. Муравьёва, выпускать «Виленский вестник» на русском языке и печатать в нём все официальные сообщения и распоряжения, Киркор фактически был доведён до банкротства. На типографию наложили арест, а контракт с ним разорвали в одностороннем порядке. Но обанкротившийся редактор выдвинул встречные претензии. Власти оказались в сложном положении: юридически дело надо было разбирать в суде, но процесс неизбежно принял бы политический характер — нечто вроде «Киркор против Муравьёва». В конце концов достигли компромисса: «Виленский вестник» получил другого редактора, а Киркор — свободу. Своему другу А. Котляревскому он писал: «1 декабря [1865 г.] меня, наконец, освободят от редакции; я разорён окончательно, не знаю, что и делать»[6]. Решив покинуть Вильну, он колебался в выборе между Петербургом и Москвой и просил у Котляревского совета: «Как Вы думаете, найдётся ли работа, нет ли предубеждённости в известных слоях к переселенцу из Вильны?»[7].
Выбор был сделан в пользу Петербурга, и в 1867 г. Киркор переехал в северную столицу. Здесь он взялся за издание газеты «Новое время». Можно высказать предположение, что разрешение на новое издание (а получить его было нелегко) было своеобразной компенсацией Киркору за понесённые убытки и проявленную в Вильне лояльность. Но Петербург не принёс ему счастья. Киркор в своей газете много внимания уделял проблемам Западного края, чем вызвал подозрения — со стороны цензуры, и недовольство — со стороны русской интеллигенции. В глазах же поляков редактор «Нового времени» вообще выглядел отступником.
Вскоре произошла катастрофа, в 1870 г. Киркора объявили неплатёжеспособным должником, и он, спасаясь от долговой тюрьмы, вынужден был покинуть Россию. С тех пор Киркор жил в Кракове, время от времени навещая Прагу, Львов или Познань. Старость была горькой. Киркор перебивался случайными заработками: писал статьи, получал помощь от Краковской Академии наук, проводил археологические раскопки в Галиции. И тосковал… Описывая кружок виленских друзей и знакомых конца 1850-х гг., Киркор вспоминал: «Незадолго до политической бури и в самый разгар её грозных потрясений внезапная смерть вырвала из наших рядов лучших людей, словно хотела избавить их от несчастий и горя»[8]. А в письме к Котляревскому он признавался: «Плохо, добрейший Александр Алексеевич! Плохо живётся. Ничего не поделаешь с литовской натурой, повсюду мне будет плохо, кроме Вильны. И убивает мысль, что никогда уже не увижу моей Литвы, да и косточки придётся тут положить, а у меня там, в Вильне, припасено такое хорошее местечко на Россе»[9] (Росса — старинное католическое кладбище на юго-восточной окраине Вильны. — Т. В.).
Этому кладбищу Киркор посвятил целый раздел в своём путеводителе «Прогулки по Вильне и её окрестностям». Могилы и надгробия представлялись ему молчаливыми посредниками между прошлым и настоящим. Киркор писал: «Прогулки по Россе благотворны для души, ибо это кладбище есть великая книга жизни, перед нами раскрывается сжатая история тысяч людей… этот философский трактат о тщете земного мира заставляет нас глубже думать и чувствовать»[10]. Но Киркору не суждено было упокоиться на виленском кладбище. Он умер в 1886 г. в Кракове, а весь свой архив оставил Краковскому народному музею. Незадолго до смерти он писал другу: «Смерть меня не пугает; я достаточно пожил. Сделал, что мог по своим силам и средствам, с чистой совестью могу признаться, что моя жизнь для Литвы не прошла даром»[11].
Для Киркора «Литва» не сводилась к территории, это понятие приобрело характер ценности, которая придала смысл всей жизни. В 1861 г. он писал любимой женщине[12]: «Я — литвин, никогда не уничтожить во мне этого чувства. Я люблю свою родину со всем вдохновением юноши, со всем самоотречением мужа. Симпатию к Польше я испытываю настолько, насколько судьба её связана с нашей»[13]. Но понятие «литвин» для Киркора имело совершенно особый смысл, оно отличалось от значения «этнический литовец» (в польском языке — litwyn) и в то же время не сводилось к устаревшему значению этого слова, которое употреблялось в XVI—XVII вв. Тогда, во времена позднего Средневековья, литвинами называли население Великого Княжества Литовского. «Литвином», например, для Киркора был Адам Мицкевич: «По рождению он принадлежит Белорусскому Полесью, но по воспитанию, по первым своим работам он принадлежит Литве, которая в воспоминаниях всей его жизни, во всех произведениях сливается с Белоруссией»[14]. Польский язык, на котором писали деятели культуры и науки, с точки зрения Киркора, не был препятствием «литвинству», ибо существенной была не столько язык, сколько чувства, на нём выраженные, — чувства к земле, на которой вырос, к её прошлому и настоящему. Об известном писателе он, в частности, писал: «Игнат Ходзько в полном смысле слова Литвин. Литва у него во всём как живая; с лёгкостью и какой-то особой сердечностью он рисует живыми красками домашнюю жизнь, обряды, обычаи, или вдруг воскрешает в памяти давно минувшие деяния, предания, показывает исторических лиц»[15].
Таким образом, «литвинство» заключалось не в крови или этнической принадлежности, оно формировалось в сознании. История служила в этом деле мощным инструментом, она могла успешно решать задачу конструирования образа Литвы как «идеальной отчизны»[16]. И неслучайно, наверное, на протяжении всей жизни Киркор был более всего склонен именно к историческим работам. Как секретарь Виленского губернского статистического комитета Киркор взялся за издание «Памятных книжек Виленской губернии». В итоге стандартные справочники и адрес-календари превратились в интереснейшие издания, куда входили материалы исторических, археологических, этнографических исследований, они даже были замечены в столице[17]. Эти материалы Киркор группировал отдельно от справочной части и считал их своеобразными «приложениями» к «Памятным книжкам…»[18]. Стоит отметить, что в своих исторических статьях Киркор стремился по возможности давать ссылки и указывать источники, которыми он пользовался, и это свидетельствует в пользу его достаточно высокого научного уровня.
К этой группе работ примыкают статьи Киркора на темы истории, археологии и этнографии в других научных журналах, а также подготовленные с его участием издания Виленской археологической комиссии[19]. Но Киркор стремился выйти за пределы узкого круга любителей старины и археологии и увлечь прошлым Литвы широкую аудиторию. В периодических изданиях, которые он выпускал в те годы («Виленский вестник» и «Teka Wileńska»), историческая тематика также занимала главное место. И неслучайно путеводитель по Вильне за короткое время выдержал 4 издания, в занимательной форме он знакомил читателей с памятными местами города. Киркор назвал эту книгу «Прогулки по Вильне». Действительно, при её чтении создавалось ощущение, что, неторопливо двигаясь по улицам города, добрый знакомый рассказывает вам о костёлах и церквях, кладбищах и ратушах, о частных домах и казённых зданиях. Но самое главное — он рассказывает о тех событиях, которые когда-то происходили на этих улицах, о людях, которые жили в этих домах. Одна из «прогулок», кстати, была специально посвящена рассказу об экспонатах любимого Киркором музея древностей.
Петербургский период был не так богат историческими работами, хотя на страницах «Нового времени» можно было встретить материалы, посвящённые истории Северо-Западного края. А вот в Кракове Киркор снова вернулся к своим любимым сюжетам. Работать было трудно, ибо он потерял всю свою библиотеку, а здесь не все российские научные издания можно было найти. Заработок был мал и непостоянен. И всё же Киркор печатал и небольшие мемуарные статьи, и отчёты о своих археологических раскопках в южной Галиции, и популярные очерки о русской литературе или литовских древностях[20]. Среди наиболее крупных работ краковского периода стоит назвать книгу о литературе славянских народов, которая стала результатом курса публичных лекций[21]. Сам Киркор писал: «Я рискнул на нечто ужасно здесь чудаческое, что привело многих в ужас! А именно — объявил публичные лекции о славянских братских литературах. Дело выглядело почти невероятным, а между тем, завершилось успехом»[22]. Благотворной отдушиной среди жизненных невзгод стала и работа над третьим томом «Живописной России», посвящённым Литве и Белоруссии. Это грандиозное издание, задуманное и осуществлённое М. Вольфом, требовало объединённых усилий лучших представителей российской науки и литературы. Киркору, одинокому эмигранту и неудачнику, предложили участвовать в этой работе, а такое предложение многого стоило. Этим признавались его заслуги в изучении Литвы.
Мы можем выделить основные положения концепции Киркора в отношении прошлого Литвы. В сжатой графической форме Киркор сам пытался сделать это ещё в 1850-е гг., когда в начале своей книги поместил виньетку, специально заказанную для этой цели художнику Винценту Дмаховскому[23]. В центре виньетки — дуб, священное дерево древних литвинов. Внизу виден верховный бог языческого пантеона Перун, стоящий на древнем каменном молоте. Киркор рассказывает, где и когда при раскопках были найдены топоры и секиры, женские шпильки и бусы, идолы и домашняя утварь. Под дубом сидит вооружённый воин, а между портретами размещён вензель Витовта — AW (Александр-Витовт). На портретах — князь Витовт и Барбара Радзивилл. В центре виньетки — исторические места: Лидский замок, Бернардинская башня в Вильне, замок в Медниках, Замковая гора в Вильне, развалины дворца Барбары Радзивилл, Тракайского и Кревского замков, Пятницкая церковь и костёл Святого Николая в Вильне.
Во всём комплексе исторических произведений Киркора можно выделить общие черты, характерные для его интерпретации истории Литвы — той «идеальной отчизны», которую он стремился найти не только в современности, но и в прошлом. Кстати, многие свои работы он подписывал псевдонимом Ян из Сливина. Это упоминание местечка, где Киркор родился, далеко не случайное. Другой представитель виленских историков И. Анацевич тоже любил подписываться именем Жегота из Бжастовиц. За этим скрывался определённый культурный код. Во-первых, код отсылал к романтической литературной традиции. Юлиан Немцевич, например, написал исторический роман «Ян из Тенчина», а Ян Ходзько — «Пан Ян из Свислочи». Во-вторых, код позволял историкам позиционировать себя как людей, связанных корнями именно с этой землёй. У них не было государства, которое бы совпадало с образом идеальной отчизны, они не могли чувствовать себя «историографами», как Карамзин или Нарушевич (Адам Нарушевич по приказу короля Станислава Августа написал многотомную «Историю польского народа»). Но зато они могли подчеркнуть свой статус частного человека, который смотрит на историю своей родины не из Петербурга или из Варшавы, а с точки зрения «края».
Киркор всю жизнь очень интересовался археологией. Скелеты и вещи из древних могильников казались ему беспристрастными свидетелями, без политической, национальной или религиозной предвзятости. Попытки использовать археологию в таких целях Киркор искренне отвергал. Из Кракова он писал: «Смешно ещё и то, что здешний набожный люд вплетает религию в археологию. Как дойдёт дело до первобытного человека, так и загвоздка!»[24]. Археология неопровержимо, по мнению Киркора, доказывала, что славяне и литовцы были автохтонным населением на землях, которые теперь назывались Западным краем. Именно они — Русь и Литва, — органически соединяясь, породили этот единый «край» со своей самобытной историей и культурой. Киркор даже видел прямую генеалогическую связь династии Гедиминовичей с полоцкими князьями[25]. Но коренные племена легко впитывали и усваивали чужую культуру (скандинавские топоры на виньетке). В результате смешения различных языков, народностей и конфессий (в том числе польского и еврейского компонентов) происходил синтез и формировалась «Литва».
Золотой век её истории приходился на XIV — XVI вв., особенно на правление Витовта, когда «Литва, …которая не боялась ни Польши, ни Восточной Руси, ни татар, похожа была на сильного, смелого, восприимчивого юношу, у которого есть всё, кроме зрелости и опытности»[26]. Неспроста на виньетке среди показанных зданий только постройки XIV—XVI вв., более поздние памятники, по-видимому, казались Киркору менее «литовскими». А в XIII в., считал Киркор, Литва своей мужественностью спасла Европу от ужасов монгольского нашествия, ибо Миндовг в 1242 и 1249 гг. разбил монгольские войска[27].
Синкретизм культуры приводил к формированию толерантности в обществе. Как несомненные достижения оценивал Киркор этническую и религиозную терпимость, характерную для Литвы, где законы защищали православных и католиков, татар, караимов и евреев. В таком контексте вполне естественным выглядит спокойное отношение Киркора к тому, что Витовт, воспитанный языческой жрицей, трижды менял веру[28].
Вопрос о польском влиянии был для Киркора трудным и даже болезненным. С одной стороны, как историк и археолог, он знал, что поляков — поляков по крови и происхождению, выходцев из настоящей Польши — в Литве немного. Но невозможно было отмежеваться от того факта, что польская культура глубоко вошла в плоть и кровь местного образованного населения: «Если многие белорусы и литовцы приняли для себя польскую национальность, польский язык и во многом (хотя и не во всём) польские нравы и обычаи, наконец, если сами себя они называют поляками, то не только с этнографической, но и с моральной точки зрения мы не имеем никакого права называть их иначе»[29].
С другой стороны, сближение Литвы и Польши, начавшееся в XV в., Киркор считал искусственным — «натянутой дружбой с противоречиями, недоразумениями и недоверием». Унию 1569 г. он называл политической смертью, а период 1569—1795 гг. характеризовал как «ряд бедствий и морального насилия, которое довело до морального разврата, а потом и падения»[30]. Неспроста на виньетке рядом с портретом Витовта Киркор поместил изображение Барбары Радзивилл — этой трагической фигуры литовской истории XVI в. Король Сигизмунд Август, страстно влюбившись, женился на ней, но польское общество приняло литовскую княгиню враждебно, и вскоре она умерла от яда. За этим символом скрывается вполне естественная потребность «краевой» историографии — разделить Литву и Польшу.
Ещё более решительно проводил Киркор водораздел между Русью и Россией. Собственно история России начиналась для него с Московского государства, а Русь — это тот мир, который разворачивается в летописи Нестора и в «Слове о полку Игореве». Русь, которая органичной составляющей вошла в Литву, — это княжества Полоцкое, Минское, Витебское, Слуцкое, Друцкое, Туровское, Оршанское и др. Именно здесь в X — XIII вв. проявляется вечевая традиция как характерная черта политического развития Руси в отличие от деспотических тенденций Московской России[31]. Киркору намного легче было включить в «Русь» Волынь, Подолию и Галичину, чем Владимир и Тверь.
Этот принцип разделения Руси и России особенно отчётливо проявился в его работе о развитии славянских литератур, в которой отдельные разделы были посвящены литературе русинской, российской, чешско-моравской, лужицкой, сербской и болгарской. В разделах о русинской литературе Киркор продолжал нить развития от Нестора до «Русской Правды» — через произведения Петра Скарги и митрополита Могилы — к творчеству Владислава Сырокомли, Николая Костомарова и Тараса Шевченко. Литература же российская начиналась у него с Максима Грека и заканчивалась Некрасовым, Тургеневым и Толстым. Это была вполне осознанная позиция, сам Киркор признавался в письме: «Пожалуй, русскому не понравится то, что я провожу резкую черту между Восточной и Западной Россией и говорю сначала о последней, т.е. о русинской литературе (малорусской и белорусской), а о российской, или московской — начиная с XV и XVI вв. Но что же делать? Киева, песни о походе Игоря, Скорины, Статутов и т.д., и т.д. москалям я не отдам. Всё это наше, а их литература собственно и начинается со времён Грозного, Курбского и др.»[32].
Полагаем, что можно рассматривать творчество Адама Киркора как одно из проявлений начальной стадии оформления особой интерпретации истории русско-польского цивилизационного пограничья. Её нельзя считать «национальной» в смысле принадлежности к белорусской, литовской или украинской историографической традиции. Но она содержала в себе зёрна всех трёх. Национальный её характер, если угодно, заключался в проекте конструирования «литвинской» нации. Трудно однозначно судить о шансах на его осуществление. Но в самом феномене «краевой» историографии находил отражение процесс нарастания противоречий между национальным и имперским началом. Пути развития национального самосознания вообще весьма замысловаты. В 2000 г. в Новогрудке состоялось подписание Акта провозглашения существования «литвинской нации». В белорусских СМИ это событие выглядело как акция маргинальной группы шизоидных интеллигентов, настолько малочисленной, что вся она поместилась в один автобус[33]. Кажется, что такой акт «основания» нации служит живой иллюстрацией доведённого до крайности и абсурда конструктивистского подхода к пониманию сущности нации. Слабость такого подхода демонстрирует Э. Хобсбаум, приводя гипотетический пример с островом Уайт; с точки зрения субъективистского понимания национализма для создания «уайтианской» нации нужно только, чтобы определённая группа людей начала себя считать таковой[34]. Правда, не будем забывать, что в 1903 г., когда деятели украинской интеллигенции ехали в Полтаву на открытие памятника Котляревскому, все они поместились в пару вагонов. Сами пассажиры даже иронизировали, что если бы поезд где-нибудь по дороге сошёл с рельсов, то не стало бы Украины[35].
Вообще путь формирования национального самосознания полон неожиданных поворотов, новых возможностей и альтернатив, поэтому представить его как нечто однолинейное, закономерное и жёстко детерминированное можно лишь в том случае, если развитие рассматривается с точки зрения наших сегодняшних знаний о достигнутых результатах, a posteriori. Во второй половине XIX в., например, импульс конструирования особой идентичности присутствовал в идеях украинофилов, провансальских поэтов, виленских «краевцев» и сибирских областников. Сегодня, через полтора столетия, мы знаем, что цели достигли только украинофилы. Но имеем ли мы право оставлять наши знания в прошлом? Имеем ли мы право упрощать реальную сложность исторического развития и акцентировать в прошлом только то, что работает на доказательство известного нам сегодня результата? Но, стремясь понять альтернативность этих процессов, нельзя впадать и в другую крайность — сводить их только к исторической случайности.
[1] Бердинских В. Уездные историки: Русская провинциальная историография. Москва: НЛО, 2003. С.28—44.
[2] Купала Я. П’есы. Публiцыстыка. Янка Купала пра сябе. Мiнск, 2002. С. 287.
[3] См.: Смоленчук А.Ф. Историческое сознание и идеология поляков Белоруссии и Литвы в начале XX века // Славяноведение. 1997. №5. С.100—105.
[4] См., напр.: Карев Д. Белорусская историография конца XVIII — нач. XX вв. // Наш радавод. Гродно, 1993. Кн. 5. Ч. 2. С. 307—308; Базылев Л. Поляки в Петербурге. С.–Петербург, 2003. С.170—172; Medišauskiené Z. Adam Honory Kirkor — między Litwą, Polską a Białorusią // Lituano–Slavica Posnaniensia. Studia Historica VIII. Wydanie I.
[5] Об этом см.: Докладная записка особой канцелярии Главного начальника Северо–Западных губерний по делу бывшего редактора «Виленского вестника» А.К. Киркора. РГИА. Ф.954. Оп.1. Д.105.
[6] ОР РНБ. Ф.386. Д.52. Л. 1об.
[7] Там же. Л.4.
[8] Kirkor A. Ze wspomnień wileńskich // Kraj. 1884. №3.
[9] ОР РНБ. Ф.386. Д.52. Л. 28.
[10] Kirkor A. Przechadzki po Wilnie i jego okolicam. Wilno, 1859. S.241.
[11] Цит. по: Янчук Н.А. А.К. Киркор. Краткий очерк жизни и деятельности. Москва, 1888. С.28.
[12] Речь идёт о Марии Бачковской, они смогли пожениться только в августе 1866 г., и Киркор писал по этому поводу: «Шесть лет боролся я со ксендзами и, наконец, одолел». См.: ОР РНБ. Ф. 386. Д. 52. Л. 12.
[13] Цит. по: Теливирская Е.Я. Некоторые вопросы общественного движения в Литве и Белоруссии в конце 50–х — начале 60–х гг. и подпольная литература // Революционная Россия и революционная Польша. Вторая половина XIX в. Москва, 1967. С.18.
[14] Живописная Россия. Т.3. С.–Петербург, 1882. С.124.
[15] Там же. С. 127.
[16] Об образе «идеальной отчизны» как сложной идеологической конструкции, возникающей в процессе моделирования нации, см.: Миллер А. И. Украинский вопрос в политике властей и русском общественном мнении (вторая половина XIX в.). С.–Петербург, 2000. С. 12.
[17] Об этом см.: Левин Д.Э. Первые столичные рецензии на Памятные книжки Виленской губернии (1852—1854 гг.) // Белорусский сборник. Вып. 1. С.–Петербург, 1998. С. 41—62.
[18] Из подобных работ Киркора можно назвать «Хронологическое показание достопримечательных событий Отечественной истории в Виленской губернии до 1852 г.» (ПКВГ на 1851 и 1852 г.); «Очерки городов Виленской губернии» (ПКВГ на 1852 г.); «Статистический взгляд на Виленскую губернию» (ПГВГ на 1853 г.); «Литовские древности» (ПКВГ на 1854 г.); «Виленские воспоминания» (ПКВГ на 1853 г.); «Великий князь Витовт» (ПКВГ на 1854 г.); «Черты из истории и жизни Литовского народа» (ПКВГ на 1854 г.).
[19] Киркор А. Этнографический взгляд на Виленскую губернию // Вестник Императорского Русского Географического общества. Ч. XX, XXI. С.–Петербург, 1857—1858; Записки Императорского археологического общества. Т. VIII. С.–Петербург, 1856; Известия Императорского археологического общества. С.–Петербург, 1857. Т.1. Вып.1; «Древности». Труды Московского археологического общества. Т.1. Вып.2. Москва, 1867; Записки Виленской временной археологической комиссии. Вып. 1. Вильно, 1856; Вып.3. Вильно, 1858; Перечневый каталог предметов в Виленском музее древностей. Вильно, 1858; В память пребывания государя императора Александра II в Вильне 6 и 7 сентября 1858 г. Альбом, изданный Виленской археологической комиссией. Вильно, 1858.
[20] Kirkor A. Słowianie Nadbałіtyccy. Zarysy etnologiczno–mitologiczne. Lwów, 1876; Kirkor A. O znaczeniu i ważności zabytków pierwotnych oraz umiejętném ich poszukiwaniu: (dwa odczyty publiczne w Muzeum Techniczno–Przemysłowém w Krakowie) / przez A. H. Kirkora. Kraków, 1878; Kirkor A. Gdzie spoczywają szczęty Stanisława Leszczyńskiego / przez A. H. Kirkora. Kraków, 1884; Kirkor A. Bazylika litewska. Kraków: Red. „Przeglądu Powszechnego”, 1886; Kirkor A. Badania archeologiczne. Kraków, 1879; Kirkor A. B. M. Wolff: wspomnienie pośmiertne. S., 1884; Kirkor A. Zarysy współczesnej literatury rosyjskiej. Poznań, 1873.
[21] Kirkor A. O literaturze pobratymczych narodów słowiańskich. Kraków, 1874.
[22] ОР РНБ. Ф.386. Д.52. Л.28.
[23] См.: Киркор А., Кукольник П. Черты из истории и жизни литовского народа. Вильно, 1853. С.7—20.
[24] ОР РНБ. Ф.386. Д.52. Л.26.
[25] См.: Живописная Россия. Т.3. С.293.
[26] Киркор А., Кукольник П. Черты из истории и жизни литовского народа. С.22.
[27] См.: Живописная Россия. С.75—76.
[28] См.: Киркор А., Кукольник П. Черты из истории и жизни литовского народа. С.45.
[29] Живописная Россия. Т.3. С.11.
[30] Там же. С.91.
[31] См.: Там же. С.291—295.
[32] ОР РНБ. Ф.386. Д.52. Л.30.
[33] См.: Сацук С. Не скифы мы, не азиаты… // Белорусская деловая газета. № 774 от 27.05.2000.
[34] См.: Hobsbawm E.J. Nations and Nationalism since 1780. Cambridge Univ. Press, 1990. P.8.
[35] См.: Миллер А.И. Указ. соч. С.231.
Белорусское Историческое Обозрение. Том 12. Тетради 1-2 (22-23).